Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 81)

В этих чудесах было нечто большее, чем какое-то там доказательство. В них была мощь.

Множества. Умопомрачительные множества.

Умопомрачительные вспышки света.

Озираясь с точки над вершиной горы Ингол, экзальт-маг Саккарис мог видеть эту мерзость почти целиком: раскинувшуюся подобно океану, сплетающуюся и закручивающуюся спиралями массу, производящую впечатление живого существа, громадного чудища, столь же невероятно огромного и ужасающего, как кошмары из его Снов о Первом Апокалипсисе, монстра, объявшего и терзающего щупальцами своей ярости весь горный хребет.

Орду.

Когда Великая Ордалия шла обширными истиульскими степями, шранки предпочитали как бы обтекать святое Воинство Воинств, расступаясь перед его фронтом и тревожа фланги. Но с тех пор как Ордалия миновала Сваранул, существа не столько избегали их фронта, сколько попросту отвернулись от него. Их продвижение, как выразился математик Тусиллиан, заставляло Орду тяжеловесно катиться вдоль побережья Нелеоста огромной круговертью из миллионов вопящих, ощетинившихся оружием тварей, которая смещалась на север, затем на запад до столкновения с побережьем, после чего вновь начинала сдвигаться на юг. Те, кто знал, как смотреть, могли увидеть механизм этого движения в перемещении Пелены. Некоторые считали, что явственные изменения в поведении просто отражают не менее очевидные изменения в характере местности, поскольку у тех шранков, которые оказывались на берегу, не было иной возможности, кроме как следовать за спинами своих бесноватых сородичей, а в глубине суши им открывалось больше вариантов для выбора направления. Другие же приписывали перемены распространившемуся среди врагов знанию о том, что их едят. Если степень скученности определяла направление движения шранков, то именно фланг Воинства предоставлял им больше всего возможностей. При всей своей низменности и злобе шранки все-таки умели общаться друг с другом. Быть может, именно эти слухи заставили существ показать спины – ужас перед возможностью стать смазкой для человеческих глоток!

Хотя это преображение и сделало путь Ордалии менее опасным, оно также послужило всем напоминанием о том, что простота и примитивность шранков ни в коей мере не означают их предсказуемости – не в большей степени, чем наличие разума делает непредсказуемым человека.

– Орда должна лечь своим брюхом прямо в огонь, – сказал Саккарису святой аспект-император прошлой ночью. – Если ее погонит какая-то другая угроза, если она вдруг двинется на восток – Ордалии предстоит тяжелый денек.

Посему экзальт-маг, стоявший на колдовском отражении высочайшей вершины Ингола, в большей степени занимался сейчас изучением битвы, нежели самой битвой. Годы еще не притупили его взора, и поэтому он просто всматривался в происходящее, создавая обзорные линзы лишь для устранения иногда возникавших неопределенностей. Он наблюдал, как копошатся и сливаются воедино массы Орды до самых пределов его зрения, ограниченного погребальной завесой Пелены. И, учитывая время, проведенное им за Жатвой, он мог даже представить, сколь необъятны множества, кочующие за ее границей. Наполовину при помощи догадок, а наполовину за счет мельком увиденных деталей он сумел проследить за отдаленным северным рогом – выступом Орды, который, упершись в реку Сурса, начал, подобно медленно изгибающемуся гвоздю, выворачиваться назад. Что еще важнее, маг заметил, как массы, находящиеся на востоке, втянулись внутрь себя, сложились в нечто вроде огромного черного эллипса, замаравшего равнину Эренго безобразным пятном прямо у подножия гор.

И возрадовался, поняв, что хотя бы шранки ведут себя согласно повелениям его Спасителя.

В отличие от людей.

Они были словно жнецы на тучных полях, светловолосые сыны Кепалора. Плотные массы тощих расступались перед ними, оставляя лишь чересчур слабых или неудачливых, которых в своем продвижении всадники пронзали и били, как бьют острогой рыбу. Перед ними, а теперь уже и позади них ярились толпы, шранки визжали, сжимаясь в подобии ужаса, рвали сородичей когтями, силясь бежать прочь от пустого, безучастного взора кепалорцев.

Сам Вака первым потерял коня на этой коварной земле. Они оба рухнули наземь, растянувшись, словно упавшая на стол вялая ладонь, и на мгновение нечеловеческая паника, бурлящая по краям образовавшейся вокруг него пустоты, утихла. Перемазанный лиловой кровью князь-вождь поднялся с земли, без шлема, с опущенной головой; его льняные волосы покачивались перепутанными, сбившимися в колтуны прядями. Картина разрушения и разорения простиралась вдаль прямо от его ног. Изувеченная лошадь пиналась и брыкалась, катаясь по земле у него за спиной. Его неповрежденные и незапятнанные нимилевые латы мерцали, переливаясь в солнечном свете. Взгляд Сибавула, когда он открыл глаза, не столько сосредоточился на происходящем рядом, сколько, казалось, пронзал и поглощал дали. Его свалявшиеся волосы образовали подобие клетки, прутья которой, спускаясь вдоль лба, несуразно переплелись с бородой. С ничего не выражавшим лицом он вытянул из ножен палаш своего отца и бросился на бледнокожих созданий, которые тут же вздыбились волнами, пытаясь бежать прочь от укоренившегося в нем ужасающего Аспекта.

От тени Вреолета.

Находившимся высоко в горах адептам Мисунсай всадники казались каким-то странным разрушительным явлением, распространяющимся по шранчьему морю безо всякой на то причины – магией, но творимой безо всяких затрат и последствий. Их невозможный натиск казался таким же предостережением, как и их триумф. Но мужам Ордалии, затаившим дыхание в момент осознания, кепалорцы представлялись не кем иным, как орудиями Бога, а производимое ими опустошение – нисхождением давно ожидаемой Благодати, вознаграждением за все их страдания. Их чудесный натиск не мог быть не чем иным, кроме как гремящим гласом небес.

Сам Бог предоставил тощих их гневу!

Искрошенные отроги Уроккаса становились возле Мантигола все более крутыми и отвесными, кроме того, горный кряж возносился все выше и выше и все ближе придвигался к Туманному морю. Независимо от того, снизу смотреть или сверху, отовсюду можно было узреть колыхание Орды, простершейся вдоль сокращающейся, по мере движения на запад, береговой линии. Курились дымами вершины, скалы искрились сотнями колдовских устроений; блистая серебром клинков и доспехов, Великая Ордалия надвигалась с востока, словно высыпавшаяся из горы сокровищница дракона. И напор людей Кругораспятия был столь исступленным и неистовым, что некоторые из них вырывались далеко вперед из рядов своих братьев и поодиночке вламывались в шранчьи толпы, крутясь и размахивая оружием. Большинство этих душ были вырезаны в первые же мгновения, ибо шранки не мешкали, не колебались, как люди, между страхом и яростью. И все до одного они умерли, успев лишь изумиться, прежде чем быть изрубленными и низвергнутыми во тьму, задыхаясь от резаных или колотых ран.

Вихрем явилась смерть.

Сыны человеческие обрушились на палево-бледную нечисть сперва ревущими волнами, а затем всей своей массой, лица их пылали от усилий и жажды убийства, чресла же пылали жаждой иной. Шранки отвечали яростью на ярость, но блистающее воинство рычало, бушевало и било, словно оно целиком состояло из одержимых; из человеческих ртов клочьями вылетала пена. Полоску берега огромной лентой теснящихся и сплетающихся тел обуяла бешеная схватка, больше напоминавшая бойню, нежели битву. Хрип, рев и грохот. Раскалывающиеся щиты. Ломающиеся клинки. Вскинутые в попытке защититься паучьи руки. Мужи Ордалии кололи копьями в щели грубых доспехов, разбивали головы, опрокидывали вопящих шранков на землю и, ликующе рыча, заливали лиловыми потоками чистую лазурь ясного утра.

Вражьи ряды смешались, и люди Юга обрушились на них. Какая бы решимость прежде ни владела шранками, перед таким натиском она испарилась. Маслянистые глаза закатывались. Скрежетали сросшиеся пластинами зубы. Бешеное стремление убивать сменилось не менее бешеным желанием бежать и спасаться. Кланы бросались друг на друга, тупая паника охватила толпы, зажатые меж кепалорами и необоримыми тысячами, что следовали по их стопам. Люди торжествующе кричали, прорубая себе путь сквозь ярящееся месиво, резали, кололи, расплющивали нечестивых, лишенных душ тварей. Вспышки колдовского света сжигали тех тощих, что в попытке удрать от ярости Ордалии залезали на скалы и вершины Мантигола. Прибой забирал тех, что бросались в море, и создавал целые ковры из утопленников, разбивал шранков о скалы или выбрасывал обратно на берег.

Вака и его кепалоры продвигались сквозь вопящие пространства, сея смятение, которое мужи Ордалии, следовавшие за ними, пожинали, будто пшеницу или просо.

То тут, то там в проплешинах на поле битвы самые опустившиеся из людей терзали еще живые туши врагов, пожирая кусками сырое мясо и жадно лакая лиловую кровь, словно псы, пристроившиеся у канавы возле какой-нибудь бойни.

Но судьи предавали казни лишь тех, кого обнаруживали совокупляющимися со шранчьими телами.

Адепты охраняли сами небеса или то, что ими казалось. Никогда еще не видывал мир подобной битвы: растянувшийся тонкой нитью отряд из всего лишь тысячи человек, некогда проклинаемых Немногих, защищал горный кряж от безумного натиска тысячи тысяч шранков. Стоило существам на побережье поддаться напору мужей Ордалии, как все неисчислимые полчища тварей, от которых почернела равнина Эренго, немедленно хлынули на вершины и перевалы Уроккаса, с яростью, затмевавшей все, что доводилось до сих пор видеть адептам. Казалось, что существа каким-то образом знали о бедственном положении своих собратьев по южную сторону хребта, и понимали, какое разорение и погибель они могут обрушить на головы не ожидающей этого Ордалии.