Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 71)
Это слово – «противоречия» – сосулькой вонзилось в грудь Сорвила.
– Но если я больше не верю в нее, – отметил он, – то могу ли рассчитывать на Ее милость?
Ойнарал ничего не сказал.
– Ты говорил, что надеешься пройти следом за мной, – настаивал Сорвил, – и найти убежище в милости Ятвер! Но если я больше не верю…
Ойнарал молчал, колеблясь, вглядываясь, как понимал юноша, в лицо заточенной души, в клочок тени преступника, которого его любимый король в стародавние дни подверг столь жестокому наказанию.
– Не бойся, – промолвил нелюдь. – Но не забывай о том, почему мы здесь оказались.
Юноша нахмурился.
– Так, значит, Скорбь делает еще и беспечным?
И если в горловине Ингресса выщербленный и при этом близкий камень отвечал на стук глухим отзвуком, то здесь гремела сама пустота, каждый удар рушился в ее обширную полость. И спуск их вдруг сделался нелепым вторжением, в той же мере избавлением, в какой и проклятием. Они были пятнышком в не знающей света тьме, искоркой, исторгнутой небом, но явление их грозило пожаром.
Ойнарал Последний Сын вдруг вцепился в глотку Сорвила и, пока юноша удивлялся внезапному гневу, швырнул его на свиные туши.
– А ну говори! – рявкнул ишрой из-за собственной руки. – Говори, что мы делаем здесь!
– Ч-что?
– Чье преступление хотим мы изгладить?
– Н-Нин’килджираса, – выдавил юноша, борясь с подступающим гневом. – Он заключил союз между Горой и Голготт…
– Союз Горы с Подлыми, – поправил его Последний Сын. – Он подчинил Подлым Иштеребинт. Ты должен помнить об этом!
Сорвил молча, с яростью смотрел на него.
Выпустив его, Ойнарал в ужасе отшатнулся. Внезапно – в каком-то безумии – замолк Перевозчик. Молоток ударил еще раз, и клеть, дернувшись, остановилась. Посмотрев вверх, Сорвил заметил, что Моримхира словно сидит верхом на глазке, протягивая руки к расположенным над ним колесикам.
– Над водами озера нельзя говорить, – промолвил Ойнарал, все еще обдумывавший то, что ему придется сделать. – Если ты заговоришь там, Моримхира убьет тебя.
В последний раз звякнул металл. Палуба сперва ушла из-под ног Сорвила, а потом стукнула его по ступням. Они опустились на воду под свист воздуха. Сорвила бросило спиной на свиные туши. Клеть заходила на плаву из стороны в сторону.
Холодное дряблое мясо как бы окружало неподатливую сердцевину. Став на ноги на палубе, он огляделся и пришел в ужас.
При всей своей яркости глазок мог выхватить из тьмы только полосу шириной в несколько сотен локтей. Не далее как в паре локтей от правого борта клети под самой поверхностью покоился труп, бледностью своей кожи лишь подчеркивавший ржавый цвет этой жижи, – бывшей некогда водой, прозрачной, как горный воздух! Мусор густым слоем покрывал озеро, полосы и узлы всякой гнили еще покачивались после вторжения клети. Ближе к корме Сорвил заметил другой труп, раздутый, словно мертвый вол, черты лица его уже невозможно было разглядеть.
Часть его, прежде бывшая Иммириккасом, онемела… или обмерла.
Озеро превратилась в сточную лужу! Бездна более не была священной.
Он воззрился на Ойнарала, но сику, сурово глянув на него, поднес три пальца к губам, призывая к молчанию жестом, принятым среди нелюдей.
Перевозчик перешел на нос, извлек из-под груды туш потрепанное весло. Упершись ногой в поручни и помогая себе коленом, он выставил весло вперед, опустил его в воду и начал грести. Цепь почти немедленно, звякнув, выпала из механизма над головами. Клеть неуклюже тронулась с места. Сорвилу пришлось пригнуться, чтобы нижние звенья цепи, болтавшейся над ними, не задели его. Уплывая, он посмотрел вверх, провожая взглядом цепь, иглой вонзавшуюся в пустоту.
А потом он бросил взгляд на погубленное озеро, черное как смола – там, где на поверхности не болтался сор, – и подошел к поручням.
Наклонившись, посмотрел на неподвижные воды.
Клеть плыла достаточно медленно, чтобы отражение ее не искажалось. Свет глазка очертил контуром его собственный силуэт: Амиолас трапецией торчал над плечами, оставаясь в отражении благословенно черным. Тем не менее в Котле что-то мерцало и вспыхнуло, как только он наклонился пониже. И Сорвил в полной растерянности смотрел, как изображение обрело яркость лунного диска, а затем с ужасом узрел в воде замогильный облик, который уже видел однажды.
Бледное лицо, как две капли воды похожее на лицо Ойнарала – или шранка, – отвечало взглядом тому, кто смотрел на него сверху.
И это вселяло ужас, ибо король Сакарпа нигде более не мог увидеть себя – таким, каким он был прежде! – в этом нечестивом кругообороте отражений и обликов. То человеческое, что было в нем, скулило, моля о прекращении этого безумного кошмара. Доля Иммириккаса, однако, отшатнулась, поглощенная отвращением и твердым как камень презрением.
Глазок погас.
Никто не сказал ни слова.
Безмолвие было сродни напряженному дыханию, доносящемуся из-под одеяла, когда ты укрылся с головой, нарушали его лишь хрупкие строчки капель, падавших с весла Перевозчика. Черная тьма казалась абсолютной, столь же неподдающейся взгляду, как вода или камень. Сперва он попытался что-то увидеть, добиться какой-то податливости от этой непроницаемости, но добился лишь пробуждения следствия слепоты – ужаса. И теперь Сорвил глядел, не стараясь видеть, пялился в темноту, не веруя в зрение. Вода перестала капать с весла. Царила тишина не горных вершин, но корней гор. И в этой тишине он осознал, что тьма лежит в основе всякой вещи, тьма, лишенная света, тьма, для которой люди лишь маски, тьма, что всегда простирается вовне и никогда внутрь.
Небытие.
Его одолевала потребность взбрыкнуть, завопить, доказать себе, что эхо еще существует. Однако Сорвил помнил предупреждение своего сику, и только сильнее навалился на планшир.
Глазок вновь обрел полную яркость, и сточная канава, бывшая когда-то озером, явила взгляду свой сальный блеск. Накинув на плечи капюшон, Моримхира озирался по сторонам, хмурясь в ярком свете; он сиял, как ангел, на фоне черной жижи, а глаза его сверкали колдовской мощью.
Он тоже был удивлен.
Древний нелюдь возобновил свой труд, продвигая клеть вперед, каждый новый гребок превращал его спину в подобие широкого треугольника. Сорвил вновь погрузился в изучение поверхности вод, ощущая странное желание не просто заново пережить этот ужас – не только снова увидеть этот кошмар, – но посмотреть на себя его глазами.
Одетый в кольчугу сику положил свою длинную руку на его плечо, развернул к себе. И тот укор, который стремился донести его взгляд, немедленно исчез, стоило ему увидеть лик Котла.
Перевозчик трудился как раз за его плечом, и, взглянув на него, Сорвил заметил серую полоску, выраставшую на пределе досягаемости лучей глазка, – берег. Из черноты выползала гнилая полоска суши, белый и серый песок, черный от вязкой слизи обрез воды. Свет распространялся все дальше, и, следуя за ним, Сорвил увидел новые ленты песка, тени, съеживающиеся в несчетные ямки. Он как раз заметил, как обретает смутную материальность какая-то груда, когда понял, что клеть вот-вот уткнется в берег. И потому вцепился в рукав сику, сжав в горсти нимилевые кольца.
И сам удержал своего пошатнувшегося спутника на ногах, когда клеть, вздрогнув, остановилась, наткнувшись на подводную отмель.
Но вместо того чтобы поблагодарить, Ойнарал отвел взгляд и, указав на нос, жестом поманил Сорвила за собой. Перевозчик прошествовал мимо них на корму, и Сорвил был потрясен его сосредоточенностью даже более чем изборожденным морщинами лицом. Как будто внутри старика находилась какая-то взведенная боевая машина, столь же могучая, сколь стар он был. Прежде чем спрыгнуть с палубы клети следом за сику, юноша еще раз оглянулся.
Сорвил приземлился на краю отбрасываемой носом судна тени, умудрившись не задеть мерзкие воды. Песок здесь был не холоден и не тепл, но прикосновение его оказалось мягким, как касание шелка. Распрямляясь, Сорвил заметил, как вытягивается его тень на утоптанном песке. Свет глазка был здесь достаточно ярок, чтобы сделать мутную воду прозрачной и осветить жмущееся к берегу скопление трупов. То тут, то там некоторые из них выкатывались из воды – по всей видимости, принужденные к тому движением клети, если учесть полную, как в луже, неподвижность вод озера. Сохраняя в воде видимость целостности, на воздухе мертвые тела рассыпались на кучи костей и груды кожи.
Сорвил повернулся к Ойнаралу, стоявшему на суше несколькими шагами дальше и вглядывавшемуся во тьму.
Внезапно Перевозчик завозился на носу клети, и Сорвил, увидев, как Древнейший Воитель выбросил на берег тушу свиньи и та глухо шмякнулась неподалеку, поспешил присоединиться к сику.
Ойнарал пробормотал:
– Слушай.
Сорвил напрягся до шума в ушах.
– Ничего не слышу.
– Именно, – проговорил нелюдь. – Именно поэтому Бездна – наш единственный храм. Безмолвие – вот предмет, наиболее священный для моего народа.
Сорвил знал это, однако сама идея вызывала удивление.
– Безмолвие… но почему?
Лицо Ойнарала застыло.
– Забвение, – сказал он. – В нем мы укрылись бы, если бы смогли.
Серва висела на шесте, продетом между ее руками и спиной, покрытая мешком голова ее поникла, дыхание разогрело ткань. Глазки круглыми пятнами высвечивались на шелке, пока тюремщики влекли ее по лабиринтам переходов Иштеребинта.