Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 54)
– К войне?
С быстротой, воистину нереальной, нелюдь воздвигся перед ним, выставленный клинок уперся в поверхность Амиоласа там, где точно ослепил бы Сорвила, не будь лицо его прикрыто. Тем не менее Сорвил не шелохнулся. Почему-то он не чувствовал тревоги, обладая отвагой, ему самому не принадлежащей.
– Боюсь, что ты посетил нас в неудачное время, сын Харвила, – проговорил Ойнарал Последний Сын голосом грозным и ровным.
– Почему же?
– Наше время прошло. Даже я, рожденный последним… даже я ощущаю начало конца.
Мрачный взгляд еще более потускнел, обратившись внутрь.
– Ты имеешь в виду Скорбь.
Ойнарал хмуро свел брови; рука его дрогнула самую малость. Свет пролился на всю длину пришедшего из неведомой древности куноройского меча.
– Уцелевшие сбиваются вместе, – произнес он скорее голосом, только что освободившимся от страстей, чем бесстрастным, – чтобы с течением лет погрузиться в то самое смятение, которого они так боятся. Но упрямцы пускаются в путь и гребут, пока не потеряют из виду все знакомые им берега… чтобы заново обрести себя посреди позора и ужаса.
Ойнарал даже не шевельнулся, однако как будто поник.
– Многие… – произнес он с почти человеческой интонацией. – Многие нашли дорогу в Мин-Уройкас.
Неверие и явно не принадлежащий ему самому гнев перехватили горло юноши.
– О чем ты говоришь?
Ойнарал потупился. Но клинок Холола, злобно отливающий белизной, не шевельнулся.
– Кузен! – вскричал Сорвил не своим голосом. – Скажи, что ты шутишь!
Потрясение. Гнев. И стыд – стыд прежде всего.
Бежать в Мин-Уройкас?
А потом ярость. Он считал свои основания для ненависти безупречными: погибший отец, уязвленная честь, угнетенный народ. Но то, что ощущал он теперь, сжигало его изнутри, словно разведенный под сердцем костер. И ярость этого огня могла спалить кости и испепелить зубы, размолотить в месиво кулаки о бесчувственный камень.
Бежать в Мин-Уройкас? Зачем? Зачем общаться с Ненавистными? С Подлыми? Да как такое вообще возможно?
– Ты лжешь! Подобного быть не…
– Слушай же! – воскликнул Ойнарал, отделенный от Сорвила клинком меча. – Тысячи нашли свой путь в Мин-Уройкас! Тысячи! – Какое-то отдаленное подобие гнева заставило его скривиться и на мимолетное мгновение, казалось, превратило в настоящего шранка. – И только один нашел дорогу назад!
Нин’килджирас, понял Сорвил. И звенящая ясность этого факта освободила его от ярости.
Иштеребинт покорился Голготтерату!
Он знал это, но…
Внезапная волна холода, принесшая с собой решимость, мрачную и неизмеримую, окатила его. Вместо того чтобы пытаться наугад избавиться от ярма чужой, более сильной сущности, пытаться собрать себя воедино, он должен был научиться владеть новой личностью, которой стал. Иначе Серву и Моэнгхуса ему не спасти.
– Тогда почему ты грозишь мне мечом?
Ойнарал бросил на него яростный взгляд.
– Килкуликкас требует, чтобы я убил тебя.
– Владыка Лебедей? Почему?
– Потому что ты предназначен Мин-Уройкасу, сын Харвила, хотя и не знаешь этого.
Сорвил наклонился и прижал Амиолас к острию Холола.
– Тогда почему ты медлишь?
Ойнарал взирал на него сверху вниз, сдерживая ужас. Сорвил ощущал одновременно тревогу и восторг. Блистающий обоюдоострый клинок, светоносное острие, нимилевое само и нимилем точенное, замерло, едва не касаясь его лба.
Резкий удар крыльев. Оба вздрогнули. Холол скользнул вдоль кованой личины шлема, когда Сорвил приподнял голову, чтобы посмотреть в уходящий к небу канал. Нестерпимо яркий свет показался ему как будто жидким, но Сорвил, тем не менее, увидел ужасный силуэт – острый разящий клюв и длинную, как у лебедя, шею.
Аист несколько раз взмахнул крыльями в жерле световой шахты, а потом исчез.
– Потому что только покорность судьбе, – промолвил Ойнарал Последний сын, – может спасти истерзанную душу моего народа.
– Я не собираюсь служить Голготтерату!
Сорвил спешил следом за Ойнаралом в холодок пышно украшенного Пчельника. Он не имел ни малейших представлений о намерениях нелюдя – тот увлек его за собой из подземной палаты без каких-либо объяснений.
– И кому же ты собираешься служить? – спросил упырь.
– Своей родне, своему народу!
Ойнарал имел впечатляющий вид: щит заброшен за спину, хауберк надет поверх кольчужной рубахи, стеганка из катанной в войлок шерсти на плечах и груди. Холол в ножнах свисал с пояса, рукоять его почти касалась правой ладони нелюдя. Он казался устрашающим из-за схожести со шранком, но и подлинным – по причине, которую Сорвил мог приписать лишь Амиоласу. Подлинный инджорский ишрой былых времен.
– Значит, будешь служить Анасуримбору, – объявил он.
– Нет! Мне предопределено убить его!
– Но тогда ты погубишь свою родню и свой народ.
– Как… Откуда это может быть известно тебе?
Ответом на его вопрос стал недобрый взгляд.
– Как я могу не знать этого, человечишко? Я был там. Я был сику еще до горестного Эленеота. Я видел приближающийся Вихрь собственными глазами – видел, как шранки повинуются единой жуткой воле! Я видел на горизонте дымы Сауглиша, видел, как пляшут в водах Аумрис отражения пламени, объявшего могучую Трайсе. Я видел все… тысячи людей, вопящих от ужаса на причалах, видел этот бешеный натиск, видел, как матери разбивают своих младенцев о камень.
Голос его тускнел с каждым словом; описание меркло перед смыслом.
– Все знают о Великом Разрушителе, – возразил Сорвил. – Я спрашивал о другом: откуда тебе знать, что он возвращается? И о том, что только Анасуримбор может остановить его?
– Это было предска…
– Я был предсказан!
Нотка понимания ослабила жесткость взгляда неживого.
– Подобные предметы сложны для всякого человека, не говоря уже о таком юном, как ты.
– Ты забываешь, что, пока на моей голове остается эта проклятая штуковина, душу мою нельзя назвать ни молодой, ни человеческой.
Ойнарал шагал, погрузившись в раздумья, однако при всем своем боевом снаряжении он казался тем педантичным книжником, каким обрекли его быть собственные собратья. Сорвил осознал, насколько может доверять сыну Ойрунаса. Наши манеры всегда провозвещают нас. Всегда наше поведение выдает нашу душу. Последний Сын не управлял и не мошенничал, он предлагал трагические альтернативы, им самим связанные воедино. С различной степенью неведения.
Ощущения Сорвила утратили остроту, позволяющую ощутить надежду. Ойнарал не изучал древних – он был одним из них. Вопросы Сорвила громоздились друг на друга и требовали бессчетных ответов.
Да, подумал юноша, именно ответами нелюди всегда наделяли людей, будучи их наставниками…
Отцами.
– Эмилидис не признавал собственные удивительные работы, – наконец проговорил нелюдь, – но ни одной из них он не сторонился так сильно, как Амиоласа. Он приложил усилия, чтобы никто не забывал природу шлема.
– Но почему? – вскричал Сорвил. – Почему я должен предпочитать ваш миф живому свидетельству Ятвер? Почему должен я усомниться во Всемогущей Богине, которая ежедневно приглядывает за мной, возвышает меня, укрывает от зла? Ты слышал мое признание: ее плевок затуманил его взгляд, позволил мне посеять ложь там, где беспомощными стоят другие! И все же ты утверждаешь, что он, убийца моего отца, прозревает то, чего не видит Богиня?
Ойнарал не отрывал от него недовольного взгляда.
– А если я скажу тебе, – начал он, – что у твоей матери некогда был любовник и он-то и есть твой подлинный отец?
– Невозможно! – закашлялся в недоверии Сорвил. – Немыслимо!
– Именно, – проговорил Ойнарал с уверенностью прозрения. – Сама возможность этого немыслима.
– Я прошу у тебя объяснений, a ты порочишь мой род?