Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 37)

Спасайся! Беги, старый идиот!

Однако он уже понимал, что бежать слишком поздно.

– Раздели меня между своими людьми! – крикнула она. – Сожги ме-е-еня-я! Ну же! – Звук, подобный собачьему вою, продирая кожу зеумца, пробирался под его грязные одеяния. – Приказывай же! И смотри, как умирает твой драгоценный змееглав!

Льдом пронзило сердцевину его костей. Маловеби понял истинную причину ее адского веселья – и истинную суть того, что сопутствовало ему. Жуткая Матерь неотлучно присутствовала среди них. И в тот злополучный день, в Иотии, это они были преданы Псатме Наннафери, а не наоборот.

Время бежать давно ускользнуло в прошлое.

– О чем ты говоришь? – широко расставив колени на ковре, выдохнул Фанайал, на лице которого не осталось даже намека на достоинство.

– О том, о чем знает этот черный нечестивец! – Она фыркнула, указывая подбородком в сторону Маловеби.

Будь ты проклят, Ликаро!

– Говори, отвечай мне! – вскричал падираджа голосом еще более жалким из-за стараний казаться властным.

Черная, недобрая ухмылка.

– Д-а-а-а. Всеми своими амбициями, всей жалкой империей твоего самомнения ты обязан мне, сын Каскамандри. То, что ты отбираешь у меня, ты отбираешь у себя. То, что ты даришь мне, ты даришь себе… – Взгляд ее вонзался в темную пустоту над его головой. – И твоей Матери… – прошипела она тихим голосом, превратившимся в хрип.

– Но ты можешь спасти его?

Полный соблазна смешок – как у юной девушки, обнаружившей слабость своего любовника.

– Ну конечно, – проговорила она, наклонившись вперед, чтобы погладить его по опухшей щеке. – Ведь мое Божество существует…

Маловеби бежал в ту ночь из шатра, в конечном итоге.

На его глазах она велела Фанайалу засунуть два пальца между ее ног. Дыхание покинуло Маловеби. Само сердце замерло, покорившись восторженной силе, отозвавшейся в ней… Он видел, как падираджа извлек свои пальцы, как уставился на обагрившие их сгустки крови. Псатма Наннафери свернулась, как избалованная кошка, на своей кушетке, глаза ее наполнились дремотой.

– Вложи их в его раны… – проговорила она, томно вздохнув. Глаза ее уже закрывались.

– Дай.

Фанайал стоял, как стоит человек, лишившийся опоры на вершине горы… ненадежный, потрясенный; наконец он повернулся к последнему кишаурим.

И Маловеби бежал… бежал, забрызгав свои одежды ниже пояса. Он мчался по стану, прячась в тенях, стыдясь всего, что могло попасться ему на пути. Оказавшись в укромном сумраке собственного шатра, он сбросил свои причудливые облачения и остался стоять, обнаженный, окруженный облаком собственной вони. А потом даже не заметил, как лег и заснул.

Проснувшись, он обнаружил, что его указательный и средний пальцы окрашены в яркий вишневый цвет.

Дураком он не был. Он немногое знал про Жуткую Матерь Рождения, но прекрасно понимал, какие опасности ждут впереди. Он был из тех, кого в его народе звали «вайро», взятые Богами. Согласно Кубюру, древнейшему преданию его народа, бедствия, что окружали вайро, были лишь следствием прихотей Сотни. Однако Мбимайю располагали более тонким и страшным объяснением. Если люди обречены вечно трудиться, вечно копить результаты собственного труда в надежде на молитвы потомков, Боги находятся за гранью самой возможности индивидуального поступка. Сущность их плоти образовывало ничто иное, как прохождение самих событий. Они правили миром, даруя награды, но в куда большей степени подгоняя его катастрофами – войнами, голодом, землетрясениями, потопами.

Вайро были их руками, священными и ужасными одновременно.

Вот почему тех, в ком узнавали вайро, часто изгоняли в глушь. Когда ему было всего девять лет, Маловеби наткнулся в лесу возле дедова поместья на труп женщины, прижавшейся к стволу высокого кипариса. Останки ее высохли – в том году свирепствовала жара, – однако связки трупа не распались, что вкупе с одеждой придавало усопшей жуткий облик. Ее окружала трава, ростки пробивались и сквозь высохшую плоть. Дед тогда велел не касаться ее, указал ему на труп и молвил:

– Смотри: ни один зверь не тронул ее. – И поделился мудрым знанием: – Она вайро.

A теперь он и сам сделался вайро, проклятым.

И если он и вернулся без приглашения в шатер падираджи, то потому лишь, что, по сути дела, никогда и не оставлял его…

Шли дни. Меппа поправлялся. Фанайал без вреда для себя – в той же мере, как и он сам, – пережил ту жуткую ночь. Маловеби скрывался в своей палатке, разыскивая в недрах души какое-то решение, проклиная Блудницу-судьбу и Ликаро, – причем последнего много больше, чем первую. Позы Ликаро, раболепство Ликаро и более всего его обман, навлекшие на Маловеби это несчастье!

Однако подобные раны нельзя ковырять слишком долго, наступала пора искать повязку. Будучи почитателем Мемговы, он прекрасно знал, что отыскать исцеление можно, только владея тем, чего у него как раз не было, а именно знанием. И так как шлюха им обладала, источником этого знания являлась она – Псатма Наннафери. Только она одна могла объяснить ему, что случилось. Только она могла сказать ему, что он должен дать.

Проникнуть в шатер Фанайала было просто: теперь его никто не охранял.

И она таилась в его недрах, словно какая-то священная паучиха.

Маловеби всегда был самым отважным среди своих братьев, он первым нырял в холодные и неведомые воды. Он понимал, что ныне может умереть, потеряв разум, как та вайро, которую он нашел мальчишкой, или же умереть, даже не понимая, что именно уловило его и, что более важно, есть ли пути к спасению. И посему, подобно ныряльщику набрав воздуха в грудь, он выбрался из шатра и направился в сторону штандарта падираджи – двух скрещенных ятаганов на черном фоне, – недвижно повисшего над павильонами. «Умру, узнавши», – буркнул он себе под нос, словно не ощущая еще полной уверенности. Сразу же ему пришлось ненадолго остановиться и пропустить бурный поток, образованный примерно полусотней пропыленных всадников. Момемн прятался за холмом, хотя осадные работы и недоделанные штурмовые башни, выстроившиеся на высотах, свидетельствовали о присутствии грозной имперской столицы. Маловеби не переставал дивиться, как далеко занесло его это посольство – к самим Андиаминским Высотам! Безумием казалось даже помыслить о том, что имперская блудница ночует сейчас в считаных лигах от него.

Он представил себе, как передает Нганка’куллу закованную в цепи Анасуримбор Эсменет – не потому что считал такое возможным, но потому что предпочел бы видеть, как скрежещет зубами Ликаро, чем узреть то, что ожидало его внутри фанайялова шатра. Краткость пути его воистину казалась чудесной. Отмахиваясь от поднятой всадниками пыли, он решительно шагал мимо застывших в недоумении фаним, направляясь к свернутому пологу и шитым золотом отворотам… и потом самым невероятным образом оказался там, на том самом месте, где стоял в ту ночь, когда должен был умереть проклятый Водонос.

В павильоне было душно, воздух наполнял запах ночного горшка. Солнечный свет золотил широкие швы над головой, проливал серые тени на мебель и сундуки с добром. Несколько взволнованных мгновений Маловеби изучал сумятицу. Как и в ту ночь, внутри шатра господствовала огромная дубовая кровать, но теперь на ней воцарился беспорядок. На ложе, среди хаоса подушек и скомканных покрывал, никого не было. Как и на соседствующим с ним диване.

Маловеби обругал себя за глупость. Почему, собственно, люди считают, что вещи должны оставаться на своих местах, когда они их не видят?

И тут он заметил ее.

Так близко от себя, что даже охнул.

– Чего ты хочешь, нечестивец?

Она сидела слева, спиной к нему, не более чем в каких-то четырех шагах, и вглядывалась в зеркало над туалетным столиком. Не понимая зачем, он шагнул к ней. Она вполне могла бы услышать его с того места, где он стоял.

– Сколько же тебе лет? – Слова сами сорвались с его губ.

Тонкое смуглое лицо в зеркале улыбнулось.

– Люди не сеют семени осенью, – ответила она.

Пышные черные волосы рассыпались по ее плечам. Как всегда, одежда ее обостряла, а не притупляла желание, наготу ее прикрывала прозрачная ткань на бедрах и бирюзовая кофточка без застежек. Даже один взгляд на нее наводил на мысли о негах.

– Но…

– Еще ребенком я чувствовала отвращение к похотливым взглядам мужчин, – проговорила она, быть может, глядя на него в зеркало, а может быть, нет. – Я узнала, выучила, понимаешь, что берут они. Я видела девушек, таких же как та, что смотрит на меня сейчас, и нашла, что они представляют собой не более чем жалких сук, забитых настолько, что начинают обожать палку. – Она подставила щеку под ожидающие румяна, промакнув золотую пыльцу вокруг колючих глаз. – Но есть знание, а есть знание, как и во всем живом. Теперь я понимаю, как земля поднимается к семени. Теперь я знаю, что дается, когда мужчины берут…

Ее нечеткое изображение в зеркале надуло губки.

– И я благодарна.

– Н-но… – пробормотал Маловеби. – Она… то есть Она… – Он умолк, пронзенный ужасом от того, что перед внутренним взором его возникли полные влаги вены, занимавшие все видимое пространство в ту ночь, когда следовало умереть последнему кишаурим. – Жуткая Матерь… Ятвер совершила все это!

Псатма Наннафери прекратила свои действия и внимательно посмотрела на него через зеркало.