Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 117)
Он бежал, петляя и кружась, выписывая невероятные кульбиты, извиваясь, подобно змее, пытающейся увернуться от разящих мечей. Все чаще и чаще гудели тетивы тугих луков, все больше яростных стрел свистело вокруг. Казалось, что целое войско собиралось и окружало его до тех пор, пока весь мир не наполнился беснующимся пламенем факелов, буйством и толчеей. Но мальчик уже ощущал близящуюся границу, черту, за которой простиралась во всех направлениях, уходя в беспределье, недоступная для его преследователей гористая пустошь, обещание, манящее одиночеством и свободой…
Всего один поворот.
Он остановился бы там отдохнуть, сделал бы паузу – настолько сильна была его уверенность в неуязвимости, которую он сумел бы там получить. А затем, создав из слепоты и невежества врагов непроницаемый и необоримый доспех, он вернулся бы назад, чтобы вновь обрести своих спутников.
Если бы не эта женщина, эта… штука. Мчащаяся следом за ним, как шелковый лоскут, очутившийся в бушующей буре. Настигающая его.
И он снова ринулся сквозь темную чащу. Теснились вокруг корявые вязы, смыкались заросли орешника, преграждали путь разбитые скалы. Но она все еще настигала его. И он резко ускорил свой бег, жертвуя оставшимися запасами сил ради проворства.
Лиственный полог редел. Сквозь чернеющие ветви прорывалась, вскипая звездами, необъятность ночного неба, открывая взору укутанные во мрак предгорья. Скалы и деревья, возникая из окружающей тьмы, неслись навстречу, словно щепки в бурном потоке, чтобы тут же кануть в небытие за его плечами.
Но она по-прежнему настигала его.
В своей жизни ему уже приходилось убегать вот так вот – спасая свою жизнь. Одиннадцать раз. И хотя слепящая тьма Тысячи Тысяч Залов и была абсолютной, в его воспоминаниях они полнились серебром пронзительных визгов и воплей, которые скользили и вились, словно рыбьи косяки в глубинах вод, мгновенно и бездумно делились и дробились, чтобы всякий раз наполнить собой ветвящиеся проходы и коридоры и, настигнув его, наконец рассыпаться звенящими брызгами, превратившись в бесчисленных жалких созданий.
Первые семь раз он, как мартышка, цеплялся за спину Выжившего, несся во тьме, повиснув на нем и вопя во весь голос от наполнявшего его ликования, радуясь жизни, ощущая свистящий в ушах ветер, чувствуя, как что-то хватает его за одежду и тут же разлетается кровавыми брызгами.
Присущая Выжившему необоримая мощь была каким-то неоспоримым законом этого мира, не требующим даже размышления. Вроде знания о том, что брошенные предметы падают вниз. Выживший побеждал, одолевал – всех, всегда и всюду. Мальчику и в голову не могло прийти, что они сами однажды могут оказаться побежденными, могут уступить бешеному напору беснующихся созданий. Но ему не могло прийти в голову и то, что однажды Визжащие вдруг истощатся, а затем пропадут вовсе и их последние звенящие серебром крики канут в небытие, растворившись во тьме лабиринта. Ему не могло прийти в голову и то, что на свете есть такая штука, как солнце.
Выживший выживал – всегда.
Выживший защищал и хранил его от опасностей.
Лес проносился мимо, сплетаясь в запутанные, темные очертания, а затем исчезая в небытии…
Она бежала быстрее, эта светловолосая
Он сам не заметил, как заплакал. Он никогда не делал этого раньше. Он не понимал, что за чувство охватило его, хотя множество раз видел его отражение на лицах старика и его беременной женщины.
И никогда у Выжившего.
– Я слышу, как ты скулишь! – взвизгнуло оно на дунианском языке, пытаясь задеть его честь, которая была для него пустым звуком.
Проносились мимо деревья и скалы, замшелые камни, угрожающие утесы воздвигались, нависали сбоку. Вещь повелевает Фюзисом – сомнений тут быть не может. Лишь Логос – его убежище…
Логос на его стороне.
Все было просто… или могло бы стать таковым.
– Я чую твой страх!
Мальчик бросился к утесам. Страх? – удивилась какая-то часть его.
Нет. Никакого страха.
Может, ярость?
Вещь-Серве возвратилась, прихрамывая, к белому якшу, стоявшему все там же, хотя наступивший рассвет заставил его белоснежные стены ярко сиять.
Найюр урс Скиоата, жесточайший из людей, ожидал внутри.
Какое-то время они молча разглядывали друг друга – человек и его чудовищный любовник.
– Ты отпустил их, – молвила вещь-Серве, окропив землю кровью.
Стареющий скюльвендский воин стоял почти обнаженный, являя все великолепие своего перетянутого ремнями и исполосованного шрамами тела.
Оно облизало опухшие губы.
– Что сказал волшебник?
Король Племен рванулся вперед, простер руку и, схватив вещь за волосы, отогнул назад ее голову, все больше поддаваясь гневу.
– Что мне стоило бы удостовериться в твоей преданности…
Его обезумевший лик нависал над ее белыми, закатившимися глазами. Оно задрожало.
– Что с Анасуримбором? – спросил Король Племен.
Вещь, хромая, вывернулась из его яростной хватки.
– Он швырнул в меня камень, – оно пошатало языком свои зубы, – бросил его со скалы.
– Как… – Ухмылка, больше похожая на рыдание, исказила его черты. – Как я могу доверять тебе?
Оно охватило своей гибкой ногой его бедра и, страстно изгибаясь, прижалось к нему.
Найюр урс Скиоата застонал и потянулся огромной рукой к ее глотке.
– Испей из моей чаши, – проворковало оно, – вкуси… и познаешь меня…
Рука легла на ее горло. Белый якш зашатался от мощи его ярости и тоски.
– Ишуаль разрушена! – вскричал Король Племен, отрывая своего вяло трепыхающегося любовника от земли и вздымая его вверх – навстречу пробивающимся лучам солнца.
– Разрушена!
Он бросил вещь-Серве на землю.
И сорвал прочь повязку со своих распаленных чресел.
Карканье, гул и крики варварского войска остались за их плечами, сменившись лесными тропами и ночной прохладой. Ахкеймион и Мимара удирали, мчась мимо вздымающихся и шатающихся под напором ветра деревьев, то срываясь на бег, то переходя на быстрый шаг, но не позволяя себе остановок. Когда их лица не искажались усталостью, на них читалось нечто вроде обманутых ожиданий – какое-то изумленное неверие.
– Как быть с мальчиком? – наконец осмелилась подать голос Мимара.
– Ему лучше… – фыркнул, задыхаясь от бега, старый волшебник, – без нас!
И выругался, поняв, что она встала как вкопанная за его спиной. Он знал, что ее терзает беспокойство о ребенке, а не утомление. Они приняли достаточно квирри, чтобы ни ветер, ни усталость не могли замедлить или задержать их.
– Но…
– Наш путь лежит в Голготтерат, девочка!
Мороз пробежал у него по коже, когда Ахкеймион, благодаря квирри прекрасно видящий в темноте, обратил внимание, сколь беззащитной и совершенно опустошенной она выглядит. Выражение ее лица теперь соответствовало ее невеликим годам. Пророчица исчезла, и за слезами, застывшими в ее глазах, вновь проступил лик беглой имперской принцессы. Ахкеймион поднял свою расшибленную, почерневшую от синяков руку и, щурясь от боли, дотронулся до огромного отека, все сильнее закрывавшего правый глаз.
– Идем, – молвил он, зная, что само поименование места, куда вела их дорога, устраняет необходимость дальнейших пояснений. Расставшись с мальчишкой, они лишь спасали его от своей гибельной судьбы и безумия Голготтерата.
Она сжала его пальцы, не столь улыбнувшись ему, сколь поджав губы. Дрожь отвращения прошла по ее плечам, она дернулась, как от удара плеткой. Из-за его Метки, догадался он.
– Но все же…
– Он дунианин, Мимара.
Они стояли в темноте, тяжело дыша. Протяжные крики скюльвендских рогов перекликались где-то на юге, то тут, то там разрывая предутреннее безмолвие, как рвут выдры своими спинами водную гладь.
Мимара облизала губы.
– И что теперь? – вяло поинтересовалась она. – После всего случившегося мы просто умчимся куда-то прочь?
– И скажите на милость! Что же еще стоит нам сделать после всего случившегося?
Она умоляюще смотрела на него, пытаясь выпросить, осознал он, что-то, чего не понимала сама. Старый волшебник топнул ногой, подавив приступ внезапной озлобленности. Он слишком хорошо знал, что это в действительности предвещает.
– Сейен милостивый, девчонка! – прорвало его. – Как можно быть настолько однообразной! Когда мне нужна пророчица, я получаю беглянку, а когда нам нужно бежать без оглядки, откуда ни возьмись заявляется пророчица, – и так каждый, черт возьми, раз!
Гнев вспыхнул в ее блестящих от слез глазах, враждебность проступила на ее лице, прорвавшись сквозь печаль.