Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 105)
Колдун Извази в панике оглянулся и узрел ужасающий лик аспект-императора внутри его Чаши. Келлхус сбил его с ног. Суть происходящего сокрылась в тенях и пыли.
– Лживая тварь! – яростно взвыл где-то вверху Меппа. Блестящий изгиб аспида вытянулся в сторону Оберега: примарий осознал, что случилось. – Трусливый мерзавец!
И словно само солнце обрушилось на Чашу Муззи. Маловеби ничего не слышал, но сквозь черную ткань своей омбы видел, что Анасуримбор Келлхус стоит, склонив набок голову, и испытующе взирает – более с любопытством, нежели с тревогой – на защищающий его Оберег. Маловеби знал, что в это мгновение он мог бы выпустить амулет из рук – достаточно было просто разжать ладонь и позволить миниатюрной железной чаше выскользнуть – и это адское пламя омыло бы и унесло прочь их обоих…
Но он не сделал этого. Не смог.
Кроме того, аспект-императора здесь уже не было.
Чаша раскололась.
Кельмомас бежал, спасаясь от протянувшейся следом за ним нити материнского зова. Он несся сквозь руины и пропасти, останки своего дома, морщась от дымного смрада, который разносили по дворцу сквозняки, иногда превращающиеся в завывающий ветер.
«Что-то где-то горит», – подумал он.
Он обнаружил, что оказался в материнских покоях, не понимая, когда вдруг успел повернуть назад. Он чуял ее теплый, нутряной запах, исчезающе-тонкий аромат жасминовых духов, которыми веяло от нее, когда она появилась в его комнате. Еще не ступив на порог ее спальни, он уже знал, что там все разрушено землетрясением. Декоративная башенка, надстроенная сверху, разбив потолок, обрушилась на пол, проломив его и оставив на этом месте внушительных размеров яму. Из груды обломков внизу, словно ветка из воды, торчала чья-то слегка шевелящаяся рука. Огромные участки противоположной от входа стены осыпались вдоль нее, прихватив с собой сокрытые внутри простенка мраморные плиты тайного хода. Сперва он просто глазел в эту разверзшуюся пустоту, разинув рот и остолбенев от ужаса.
Его наполненный тенями и укромными уголками дворец простерся перед ним, треснувший, как орех, обнаживший и выпятивший наружу все свои пустоты и лабиринты.
Понимание приходило медленно.
Восьмилетний мальчик нервно сглотнул. Никаких тайн. Никакого веселья. Андиаминские Высоты лишились своих костей, словно поданная к столу дичь. Все потайные проходы, все тоннели, колодцы и желоба лежали в руинах, открывались взгляду в неисчислимом множестве мест. Огромное вскрытое легкое, исходящее криками, воплями и стонами, пронизанное сочащимися сквозь него страданиями, перемешанное и истертое, измененное и перевоплощенное, ставшее единым, чудовищным голосом, звучащим нечеловечески от избытка человеческих скорбей.
Он стоял как вкопанный.
Он, как и всегда, оставался лишь охваченным паникой беспомощным малышом. Кельмомас же пребывал в оцепенении – любопытное ощущение, что он перерос не только чувства, испытываемые им к своей матери, или свою прежнюю жизнь, но и само Творение в целом.
–
–
Он затрясся, стоя над провалом, такой крошечный в сравнении с этим необъятным хрипом, с этим ужасным ревом неисчислимого множества человеческих глоток. И, осознав собственную незначительность, он был настолько озадачен и поражен, что потерял дар речи. Невыносимое опустошение… чувство потери… чувство, что его обокрали!
Он мельком взглянул на покрытую известковой пылью руку, торчавшую и конвульсивно подергивающуюся там, внизу, между двумя огромными камнями. Тревожные, отрывистые напевы боевых рогов царапали слух…
И, стуча по полу ногами, словно барабанными палочками, он вновь помчался, стремительно минуя нагромождения руин и остатки прежнего дворцового великолепия. Дым витал в воздухе столь же густо, как и отчаяние. Некоторые залы были напрочь разрушены, мраморные плиты треснули или полностью провалились, полы вздыбились или оказались погребены под завалами. Министерская галерея стала непреодолимым препятствием, поскольку изрядный кусок адмиралтейского маяка обрушился на нее, уничтожив даже фундамент. Мимо бежали другие люди, но Кельмомасу не было до них дела, так же как и им до него. Некоторые из них тряслись от шока, окровавленные или бледные как мел, некоторые звали на помощь, придавленные грудами обломков и щебня, кое-кто раскачивался, завывая над неподвижными телами. Лишь мертвые блюли приличия.
Он задержался, пропуская вереницу рабов и слуг, несущих огромное тело, серое от пыли и почерневшее от потери крови. Когда они проходили мимо, он опознал эту кучу мяса как Нгарау. Из дряблых губ толстяка свисали, болтаясь, нитяные струйки наполовину свернувшейся крови. Юный имперский принц стоял, дрожа от напряженного ожидания, игнорируя носильщиков и проявления их беспокойства. Мальчишка-раб, не старше его самого, тащился за ними следом, глядя на него широко распахнутыми, вопрошающими глазами. Заметив какое-то движение за его окровавленной щекой, Кельмомас успел увидеть, как Иссирал пересек следующий, выходивший в зал коридор, – мелькнули призрачные очертания, смазанные и неясные не из-за скорости или какой-то особой одежды нариндара, но из-за его неестественной целеустремленности.
Кельмомас стоял, оцепенело взирая на теперь уже пустой коридор, в ушах у него звенело. Сердце успело ударить несколько раз, прежде чем он осмелился помыслить о том, что ему было явлено, – об Истине, сражающей наповал своей очевидностью…
Отягощенной ужасным предзнаменованием.
Четырехрогий Брат еще не закончил с Анасуримборами.
Неисповедимы пути, которыми устремляется наша душа.
Как она мечется, когда ей стоит быть безмятежной.
Как отступает, когда стоит сражаться, орать и плеваться.
Чаша разбилась под свирепым напором блистающей Воды. Маловеби сплюнул кровь изо рта, лицо онемело от удара, которым аспект-император поверг его наземь. Амулет дергался в кулаке, пылая, словно подожженная селитра, но чародей так и не бросил его, ибо могущество этой магии заключалось в связи между амулетом и человеческой волей. Вместо этого он, продолжая удерживать в своей руке плюющуюся огнем чашу, поднялся на колени, пошатываясь от тяжкого испытания, которым стала для него столь ужасающая демонстрация Псухе.
Ему послышалось, что Меппа кричит… где-то.
Или, быть может, это его собственный крик…
Метагностические Напевы вновь взошли жуткими побегами на лике сущего, и сверкающий водопад канул в небытие. Рев ветров Метагнозиса объял и поглотил грохочущие потоки Псухе. Маловеби устремился вперед, терзаясь от жуткой боли, пульсирующей в искалеченной руке. Странная решимость объяла и подхлестывала его с тех самых пор, как растворились остатки Чаши Муззи. Морщась и щурясь, он втиснулся в основание колдовского вихря. Декор и обстановка, как и обрывки самого фанайялова шатра, кружась, проносились над головой. Куски войлока, ковры и клочки тканей, описывая круги, яростно трепыхались, словно крылья летучих мышей, затмившие солнце. Он больше не чувствовал движения хор на внешней стороне воронки: воины пустыни, казалось, отступили, когда появился Меппа…
И когда они услышали весть о том, что Фанайял аб Каскамандри действительно мертв.
Черная вуаль обращала в тени все, бывшее плотью, и в плоть все, бывшее светом. Пригнувшись под яростным натиском бури, чародей Мбимаю с раскрытым ртом взирал на происходящее. Меппа все так же висел в небесах, извергая потоки испепеляющего света. Окутанный ослепительно сияющими Оберегами аспект-император стоял внизу – в двух шагах от белого как мел трупа падираджи. Геометрическая мозаика пересекающихся плоскостей пронзала каскады Воды не более чем в локте над ним, отражая и отводя вверх по дуге это всесокрушающее сияние.
– Тебе придется иметь со мной дело, демон! – неистовствовал с небес последний кишаурим. – Ибо я извергся из твоего треклятого колеса! Твоего горнила!
Маловеби сорвал омбу и взглянул на изливающуюся Воду незащищенным взором.
– Ибо я – изгнанный сын Шайме!
Его щеки, залитые слезами, струящимися из-под серебряного забрала, блестели отсветами закрученного спиралью сияющего потока. Обернувшийся вокруг его шеи аспид казался петлей, на которой кишаурим был повешен на небесах. Но в действительности там его удерживала лишь собственная мощь.
– Напев, лишивший жизни мою семью, ныне стал моим именем!
И по мере того как возрастала звучащая в его голосе исступленная ярость, набирало силу и неистовое сверкание Воды.
– И я поклялся, что когда-нибудь я гряну на тебя! Гряну, как потоп!
Блистающие Абстракции противостояли все выше и выше вздымающимся валам, способным, казалось, перехлестнуть и затопить даже горы.
– И низвергну такую Воду
Все сущее шипело, словно песок, сквозь который струятся приливные волны.
–
Меппа, чье бешенство уже достигло подлинного безумия, взвыл в каком-то остервенелом умоисступлении. Казалось, весь мир потемнел от ослепительного сверкания его страсти. Бьющие потоки света превратили его силуэт в подобие солнечной короны.