Ричард Бэккер – Тьма прежних времен (страница 136)
Тухлый цветок колдовских Напевов расцвел в узилище, и пол под Эрьелком, казалось, обрушился в бездну, в Яму более глубокую, чем та, с которой он смог бы совладать.
Бом-бом-бом-бом…
Часть вторая
«У души тысяча стремлений, у мира же лишь одно».
Чудовищные сны.
Его лицо, опаленное пламенем преисподней. Корчащиеся в огне и дыму великие храмы.
Тела, горящие, как мешки со смолой.
И затем… Комья земли, вдавившиеся в щеку. Тоненькие лучики света, пробивающиеся сквозь окружающий мрак. Гомонящие рядом голоса, прорастающие сквозь множество прочих звуков…
Какой-то рынок? Или оживленная улица?
Неистовейший из сынов Вайглика, сощурившись, поднял свою огромную руку, заслоняясь от слепящего света, и сплюнул, пытаясь избавиться от мерзкого вкуса во рту — память подсказывала ему, что это сера.
Что же произошло?
Они просто оставили его в каком-то переулке, понял Эрьелк. «Грязь и дерьмо!» — прорычал он, заставляя себя подняться на непослушные ноги. Он прислонился к почерневшей стене, чтобы собраться с мыслями и прийти в себя, и почувствовал облегчение, обнаружив, что его вещам, так же как и его телу, не нанесено никакого ущерба. Даже его меч, Кровопийца, так и висел у бедра. Навершие выглядело слегка опаленным, но лезвие было по-прежнему острым.
Пошатываясь, он подошел к выходу из переулка и окинул взглядом запруженную толпой оживленную улицу. Жара, особенно в сочетании с городским шумом, была почти невыносима. Храмовый комплекс Киро-Гиерран возвышался над потоками снующих туда-сюда прохожих. Дюжины храмовых проституток, полностью обнаженных под своими черными хламидами, томились на монументальной лестнице, с притворной застенчивостью сплетничая друг с другом. Эрьелк оказался на противоположном берегу реки Сают, в квартале Мим-Пареш, обитатели которого могли позволить себе поклоняться Гиерре, и где — что главное — валяющиеся без чувств воины могли без особой опаски ожидать, когда наконец очнутся. Окажись он в недрах Червя, воришки к этому времени уже растащили бы по кусочкам даже его собственную плоть.
Мышцы гудели от изнеможения. Болели суставы. Запястья и лодыжки саднили — кожа на них была содрана из-за его попыток освободиться. Мысли неслись вскачь. Шпили! Шинутра — сам их сраный великий магистр — допрашивал его. Ужаснейшая из школ похитила его, а затем просто выбросила, как рыбьи потроха. Он знал, что Ститти сейчас посоветовал бы ему немедленно бежать как можно дальше, чтобы расстояния и целые страны легли между ним и этими общающимися с демонами ублюдками. Забудь о всех наваждениях, связанных с оскорбленной честью и гордостью, сказал бы он ему. Грязь и дерьмо, парень! Выпивка и шлюхи — куда более дешевое лекарство, чем месть. Намного!
Но он оставался холька, и его доводили до исступления те оскорбления и надругательства, что ему пришлось вынести — висеть прикованным нагишом!
Никогда еще не приходилось ему испытывать подобного… унижения…
Бом… бом…
Никогда!
И было что-то еще… боль… или ужас. Что-то в нем согнулось и надломилось, он ощущал внутри себя какое-то головокружение, как будто некий туман лег на его чувства. Они чем-то запятнали его, замарали своим нечестивым ремеслом — он чувствовал это!
Он впустую слонялся, пока наконец не осознал, что именно ищет. На улице, напротив Храма Желания, теснилось множество торговых рядов, и ему пришлось потратить некоторое время, прежде чем он обнаружил среди них лавку медянщика. Отмахнувшись от пресмыкающегося перед ним владельца, он схватил самое большое и наилучшим образом отполированное блюдо. Изделие было безыскусным, и отражение плыло в нем, искаженное множеством вмятин, но образ его, тем не менее, оставался чистым, незапятнанным тошнотворной извращенностью Метки, что всегда выдает проклятого богохульника.
Он стоял, ошарашенный, среди всей этой кучи блестящих вещиц… Почему? Он же убил одного из них, опозорив внушающих трепет Багряных Шпилей в их же собственном городе… почему же они просто взяли и отпустили его?
Эрьелк оставил торговца, причитающего среди своих медяшек. Его мысли скрутились тугим узлом. Как и всегда, его встречала волна испуганных взглядов, за спиной раздавались шепотки, а трясущиеся руки творили охранные знаки, но этой дурацкой суеты он даже не замечал.
Всякий сброд всегда изумлялся подобным ему.
Он держал свой путь к Развалам — древнему рынку прувинехских специй, который, как шутили обитатели Червя, был едва ли не старше древнего Шира. Кругом виднелось множество жавшихся друг к другу солдатских палаток, образовывавших широко раскинувшиеся военные лагеря, достаточно обширные, чтобы можно было ясно видеть все ярусы Каритусаля. Там — над сложенными из белого мрамора поместьями и благоуханными садами Уединенности, буйством оттенков лилового, черного и золотого сверкали в свете закатного солнца знаменитые мозаики Палапаррайса: воздвигнутого самим Саротессером величественного дворца, который его развращенные потомки оскверняли своим дыханием вот уже четыреста лет.
Он взглянул на свой боевой пояс и заметил, что послание королевы Сумилоам все еще болтается там — ее благоволение, начертанное на белой ленте, какие женщины из айнонской кастовой знати повязывают обычно у своего левого бедра, когда хотят передать сообщение мужьям или любовникам. Он взял в руки эту вещицу — ту, что требовал у него первый колдун, Нагамезер — и осознал вдруг, что до сих пор не имеет ни малейшего понятия о том, что там написано.
Он ухмыльнулся, задаваясь вопросом — интересно, королева действительно трепетала, как лань, когда писала все это… или она просто считает себя сильно умной?
Шинутра ошибался. Каритусаль был известен множеством вещей помимо Шранчьих Ям и Багряных Шпилей, возможно, вещей менее впечатляющих, но более распространенных. Болезни. Специи. Женщины. Косметика. Рабы. Наркотики. Все вместе они гораздо больше подходили для того, чтобы поведать кому-либо о древней столице Айнона. Она, как, пожалуй, ни один другой город на свете, заслужила множество прозвищ: Болящий Город, Город Мух, Шлюха Нираниса. В Трех Морях не было порта, куда кораблю из Каритусаля разрешили бы зайти без тщательного досмотра.
Эрьелк давно осознал, что смерть Ститти не столько сокрушила его, сколько лишила ориентиров в жизни. Те же самые бесцельные, напоенные кровью скитания, что привели его к визжащим в Ямах толпам, ранее затащили его на «Момасову Бурю», какое-то время известную как ужас купцов Трех морей. Корабль достался ему так же, как он впоследствии его и потерял — по броску игральных костей, ведь морские разбойники, отвергая весь мир, любят и почитают при этом азартные игры. Вот так он однажды и обнаружил себя сраным капитаном сраного корыта, набитого убийцами, ворами и насильниками. И тем же путем он узнал, что столица Айнона Каритусаль был центром целого мира, жившего за счет разграбленных кораблей, которые стремились прильнуть к его древнему берегу или, напротив, оставить его. Пираты Церн Ауглай славились невероятной жестокостью. Некоторые торговцы предпочитали предать огню и свои корабли, и самих себя, лишь бы не испытывать судьбу, вверяя свои жизни их ненасытной злобе. Ходившие на «Момасовой Буре» не сомневались, что их души с нетерпением ждет преисподняя, и посему каждый из них пытался высосать все, что мог, из грудей своей краткой жизни. Они были рвачами в самой сути своей, и горе тем несчастным, кого им доведется рвать.
Небеса приговорили их, и они были просто кучкой проклятых душ, любивших порассуждать о чужом проклятии. Каритусаль же для них оставался тем, в чем они нуждались, чтобы умерить муку, терзавшую их сердца, или сшить расползавшиеся трещины, то и дело возникавшие между ними. Для них столица Айнона была местом, способным, подобно умелому язычку опытной шлюхи, слизнуть на время огни их проклятия. Сверкающей диковинкой, как и описывал ее Ститти. «Каритусаль, — любил повторять он, — это лишь то, что случается, когда люди изживают свои древние законы и обычаи. В этом городе души рождаются уже дряхлыми, парень. Для них нет ничего важнее борьбы с собственной скукой. Они вечно всей гурьбой плетутся за модой, что всякий раз уже мертва или умирает…»
Каритусаль — просто то, что происходит с цивилизацией, когда она до конца исписала чернилами свиток, и теперь, раз за разом, соскребает и переписывает то, что уже было написано ранее. Это место, где разрешено все, что не мешает делам и торговле, где бессмысленное и бесцельное существование не осуждается…
Где святостью объявляется потворствование, а не умеренность.
Город нечестивцев-рвачей.
В котором непорочная королева может открыто хвастаться беспорядочными интрижками с белокожими фаворитами.
Врата Лазутчиков оказались калиткой, спрятанной в поросшей лесом расщелине у подножья Ассартинского холма. Охрана, слонявшаяся у входа, действительно была предупреждена и, демонстрируя неожиданную выправку и дисциплину, немедленно сопроводила Эрьелка на территорию дворца. Влажный полумрак царил под вековыми кипарисами. На протяжении всего пути гвардейцы лишь пару раз позволили себе взглянуть в его сторону — вероятно, именно такое указание было дано им по поводу посетителей, чтобы ухажеры их королевы-шлюшки могли надеяться сохранить свое инкогнито, понял варвар. Ни один охранник даже не удосужился проверить ленту с благоволением, что он сжимал в правой руке. Даже его оружие не вызвало озабоченности или беспокойства. Его привели к небольшому флигелю, построенному из кирпичей времен ширадской империи: многие из них выгорели на солнце, а на некоторых виднелась загадочная клинопись, причем, насколько он заметил, кирпичи зачастую были поставлены в кладку вверх ногами, боком или вообще вертикально.