Ричард Бэккер – Тьма прежних времен (страница 102)
Келлхус кивнул.
— Ну да. Народ ведь колдунов презирает.
Найюр подошел к самому костру, чтобы ощутить резкий жар углей, несмотря на то что дунианин очутился совсем рядом. Хотя вообще-то с тех пор, как Келлхус держал его над пропастью тогда в горах, Найюр избегал приближаться к нему, испытывая рядом с ним странную физическую робость.
«Меня никто не устрашит!»
— Чего тебе от него надо? — спросил он, сплюнув на уголья.
— Ты же слышал. Наставлений.
— Слышал. Так чего тебе от него надо?
Келлхус пожал плечами.
— Ты никогда не задавался вопросом, для чего мой отец призвал меня в Шайме?
— Ты же сказал, что не знаешь.
«Это то, что ты сказал».
— Но — в Шайме! — Келлхус посмотрел на него пристально. — Почему именно в Шайме?
— Потому что он там живет.
Дунианин кивнул.
— Вот именно.
Найюр мог только растерянно пялиться на него. Пройас сегодня сказал ему что-то… Он расспрашивал Пройаса насчет Багряных Шпилей, насчет того, зачем эта школа решила принять участие в Священной войне, и Пройас ответил, как будто удивившись его невежеству: «Ведь Шайме — логово кишаурим!»
Слова вязли во рту, как тесто.
— Ты думаешь, Моэнгхус — кишаурим?
— Он призвал меня, послав мне сны…
Ну разумеется. Моэнгхус призвал его с помощью колдовства. Колдовства! Найюр ведь и сам так сказал, когда Келлхус впервые упомянул о снах. Тогда как же он мог упустить эту связь? Среди фаним только кишаурим занимаются колдовством. Моэнгхус просто не мог не быть кишауримом. И Келлхус это знал, но…
Найюр нахмурился.
— Ты мне ничего не сказал! Почему?
— Ты не хотел знать.
В чем дело? Быть может, он скрывался от этого знания? Все это время Моэнгхус был не более чем туманной целью путешествия, одновременно смутной и притягательной, как объект какого-нибудь постыдного плотского желания. И Найюр на самом деле ни разу не попытался расспросить о нем Келлхуса! Почему?
«Мне нужно только знать место».
Но такие мысли — глупость. Ребячество. В великий голод ни от какого пира не отказываются. Так наставляли хранители легенд горячих скюльвендских юношей. Так и сам Найюр наставлял Ксуннурита и прочих вождей перед битвой при Кийуте. И тем не менее теперь, в самое опасное паломничество всей его жизни…
Дунианин наблюдал за ним. На лице его отражалось ожидание, даже грусть. Но Найюр не поддавался: он понимал, что из-за этого удивительно человечного лица за ним наблюдает нечто не вполне человеческое.
Наблюдение столь пристальное, столь бесстрастное, что его почти можно потрогать руками…
«Ты меня видишь, да? Видишь, как я смотрю на тебя…»
И тут он понял: он не спрашивал Келлхуса о Моэнгхусе потому, что расспросы означают невежество и нужду. А показать это дунианину — все равно что подставить горло волку. Он понял, что не расспрашивал о Моэнгхусе потому, что знал: Моэнгхус присутствует здесь, в своем сыне.
Но этого, конечно, говорить нельзя.
Найюр сплюнул.
— Мне мало что известно о магических школах, — сказал он, — но я знаю одно: адепты Завета тайн своего мастерства не раскрывают никому. Если ты хочешь выучиться колдовству, с этим колдуном ты только даром потеряешь время.
Он говорил так, будто о Моэнгхусе не было сказано ни слова. Но дунианин не стал изображать удивление и непонимание. Найюр осознал, что они оба стоят в одном и том же темном месте, во мглистом нигде за доской для бенджуки.
— Я знаю, — ответил Келлхус. — Он сказал мне о Гнозисе.
Найюр пнул ногой пыль, швырнув ее в костер, посмотрел на черный след, протянувшийся через багровеющие угли. И пошел к шатру.
— Тридцать лет, — сказал ему в спину Келлхус. — Моэнгхус тридцать лет прожил среди этих людей. Он должен обладать великой силой — такой, какую ни один из нас не может надеяться превозмочь. Мне нужно не просто колдовство, Найюр. Мне нужен народ. Целый народ.
Найюр остановился, снова взглянул в небо над головой.
— Так что тебе понадобится это Священное воинство, да?
— И твоя помощь, скюльвенд. И твоя помощь тоже.
День вместо ночи. Ночь вместо дня. Ложь. Все ложь.
Найюр пошел дальше, перешагнул еле видимые в темноте растяжки, нагнулся к занавеске, закрывавшей вход.
И вошел к Серве.
Несколько секунд император мог только сидеть и ошеломленно смотреть на своего старого советника. Несмотря на поздний час, старик все еще был одет в свое угольно-черное официальное одеяние. Он только что на цыпочках вошел в опочивальню Ксерия, когда рабы готовили императора ко сну.
— Не будешь ли ты столь любезен повторить то, что ты сказал, дорогой Скеаос? Боюсь, я ослышался.
Старик, потупившись, повторил:
— Пройас, по всей видимости, нашел скюльвенда, который уже воевал прежде с язычниками — и более того, нанес им сокрушительное поражение, — и теперь отправил Майтанету весть, что этот человек вполне может заменить Конфаса.
— Мерзавец! Наглый, самонадеянный конрийский пес!
Ксерий взмахнул руками, разметав толпу обступивших его отроков-рабов. Один мальчишка полетел на мраморный пол, скуля и закрывая лицо руками. Зазвенел оброненный кувшин, вода растеклась по полу. Ксерий перешагнул через раба и подступил вплотную к старому Скеаосу.
— Пройас! Бывал ли на свете другой такой алчный жулик? Коварный негодяй с черной душой!
— Вовек не бывало, о Бог Людей! — поспешно поддакнул Скеаос. — Н-но вряд ли это помешает нашей божественной цели!
Старый советник старательно не отрывал взгляда от пола. Никто не может смотреть в глаза императору. Ксерий подумал, что именно поэтому он и кажется богом этим глупцам. Что такое бог, как не деспотичная тень, которой нельзя посмотреть в глаза, голос, источник которого нельзя увидеть? Голос ниоткуда.
— Нашей цели, Скеаос?
Гробовое молчание, нарушаемое лишь всхлипываниями мальчишки.
— Д-да, о Бог Людей. Ведь этот человек — скюльвенд! Скюльвенд, возглавляющий Священное воинство? Вряд ли это более чем просто шутка.
Ксерий тяжело вздохнул. Этот человек прав, не так ли? Для конрийского принца это всего лишь еще один способ досадить ему — такой же, как эти рейды по селениям вдоль Фая. И тем не менее, что-то продолжало его тревожить… Главный советник держался как-то странно.
Ксерий ценил Скеаоса куда выше всех прочих самодовольных и заискивающих советников. Скеаос отличался идеальным соотношением угодливости и ума, почтительности и проницательности. Но в последнее время император почуял в нем гордыню, недопустимое отождествление советов и указаний…
Глядя на тщедушного старика, Ксерий ощутил, как его охватывает спокойствие — спокойствие подозрения.
— Скеаос, слышал ли ты такую пословицу: «Кошка смотрит на человека сверху вниз, собака — снизу вверх, и только свинья осмеливается смотреть человеку прямо в глаза»?
— С-слышал, о Бог Людей.
— Скеаос, представь, что ты — свинья.
Каким будет лицо этого человека, когда он взглянет в лик бога? Вызывающим? Испуганным? Каким ему вообще следует быть?
Старческое, чисто выбритое лицо медленно повернулось и поднялось, на миг заглянуло в глаза императору — и снова уставилось в пол.
— Дрожишь, Скеаос… — пробормотал Ксерий. — Это хорошо…
Ахкеймион терпеливо сидел у небольшого костерка, на котором готовился завтрак, прихлебывал чай и рассеянно слушал, как Ксинем отдает Ириссу и Динхазу утренние распоряжения. Все эти речи были для него темным лесом.