Ричард Бэккер – Нечестивый Консульт (страница 44)
Когда они достигли вершины, на них обетованием просторов бескрайних и диких обрушился свирепый ветер и необъятное небо. Кунуройская сторожевая башня ныне представляла собой нечто немногим большее, нежели собственное, усыпанное грудами обломков основание. Древние строители использовали базальт – доставленный откуда-то издалека прочный чёрный камень, который по-прежнему, несмотря на минувшие тысячелетия, резко выделялся на фоне громоздящихся друг на друга скал Окклюзии, состоящих из песчаника и гранита. Свидетельства уничтожения башни были разбросаны повсюду на плоской вершине, темнея тут и там, словно груды угля на грязном снегу.
Прижимая руки к коленям, Ахкеймион преодолел последние ступени и направился к остаткам древнего укрепления. Рога он увидел сразу, хотя его душа ещё несколько биений сердца и притворялась, что это не так. Он стоял, покачиваясь и пытаясь прогнать прочь то, что представлялось ему абсолютным оцепенением.
Где-то рядом он слышал Мимару, плачущую…и да, смеющуюся.
Золотые и изогнутые, словно лебяжьи шеи, несущие крохотные головы, уткнувшиеся клювами прямо в безучастное небо.
Старый волшебник рухнул на растрескавшуюся от дождей и ветра поверхность скалы. Она была рядом с ним - Мимара, копия Эсменет, Судящее Око самого Бога, опустившаяся на колени и придерживающая его за плечи, рыдающая и смеющаяся…
Взглянув на неё, он почувствовал, как они словно бы улетели прочь – все его мелкие страхи. И он закашлялся от силы охвативших его чувств, смаргивая с глаз горячие слёзы. Он мог бы поклясться, что в кровь разорвал себе губы – столь неистовой была его улыбка. Он задыхался от смеха, извергая из лёгких покашливания и хрипы, напоминающее хихиканье безумца…
Инку-Холойнас, Ковчег Небесный…
Мин-Уройкас, Бездна Мерзостей…
Голготтерат.
Колыбель Не-Бога.
СКАЖИ МНЕ…
Смех его резко оборвался. Казалось, он потерял саму способность дышать.
ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?
Мимара выскользнула из его объятий. Взгляд её был страдальческим и тревожным.
ЧТО Я ЕСТЬ?
Он схватился пальцами за виски. Ему казалось, что никогда, он ни разу в жизни не смеялся…только визжал.
Но она цеплялась за него, успокаивая, поглаживая его плечи, и плача при этом какими-то иными, непривычными для неё слезами – его слезами, полными знания, веры и…
Понимания.
И это подарило ему покой столь абсолютный, как ничто другое в его жизни - понимание того, что она тоже
Стучали сердца.
Она первой услышала этот звук, в то время как он различил его лишь тогда, когда её беспокойство разрушило воцарившееся блаженство – звучащий в отдалении человеческий голос, певучая трель, искажённая многократным эхом и выпотрошенная морозными далями. Опираясь друг на друга, они встали, вновь взглянув на Голготтерат. Никогда ещё Ахкеймион не чувствовал себя таким древним и одновременно столь юным. Вместе они прошли последние, оставшиеся до основания чернокаменных руин шаги.
Громкость голоса увеличивалась несоразмерно пройденному ими расстоянию. Он звучал с самого начала, понял старый волшебник, с момента их появления возле сторожевой башни он звенел в прозрачном воздухе прямо над ними. Во всём этом явственно виделся кровоподтёк колдовства.
- Разновидность зачарования, - ответил он её вопрошающему взгляду.
Они перевалили через гребень скалы и остановились онемевшие и ошеломлённые, разглядывая угрюмые окрестности. Это казалось невозможным (в равной мере и благодаря Снам и вопреки им) – то как кривая Окклюзии описывает идеальную окружность из гор, упирающихся в низкое мглистое небо, образуя края впадины достаточно обширной, чтобы человеческий глаз не был способен рассмотреть противоположную сторону. Нечестивый Ковчег располагался в самом центре, вздымаясь из напоминающего болячку основания – тускло поблёскивающий и чудесным образом неповреждённый, учитывая своё катастрофическое падение. Воздвигнутые вокруг укрепления, даже Корунц с Дорматузом, в сравнении с ним казались подгоревшим печеньем, а исходящую от них угрозу выдавали лишь десять тысяч крохотных золотых зубцов, прикрывающих десять тысяч бойниц. Равнина Шигогли окружала основание Рогов, будучи плоской, как мраморный пол, и при этом в точности отражая сущность своего древнего имени - «Инниюр», ибо сейчас она напоминала цветом скорее толчёную кость, нежели древесный уголь, как во времена давно минувшие.
Слева над ними нависала громада Джималети, постепенно растворяющаяся в лазоревой дымке где-то на северо-западе.
А справа, на востоке, они увидели Великую Ордалию, рассыпавшуюся по склонам Окклюзии, укутанную облаком пыли и кишащую каким-то смутным движением. Южный фланг её находился настолько близко, что Ахкеймион мог даже разобрать отдельные человеческие фигурки. Исходящее от неё громыхание тягучей пеленой повисло в осеннем воздухе, но голос, который они услышали ранее, проскальзывал сквозь этот шум, донося речь до всяких, не являющихся совершенно глухими, ушей. Они стояли, оцепенело взирая на открывшееся им зрелище, в большей степени стараясь приучить к нему свои души, нежели в действительности что-то увидеть или рассмотреть. И в этот момент однородная масса Ордалии внезапно словно бы пошла рябью, в ней образовались какие-то копошащиеся кольца, будто Воинство Воинств было лужей, в которую кто-то бросил горсть мелких камушков.
В какофонию криков, усложняя её грохочущий напев, вторглись полосы рёва.
- Что там случилось? – спросила Мимара.
Борющийся с рассвирепевшим ветром Ахкеймион удостоил её лишь мимолётного взгляда.
- Твой отчим, - ответил он дрожащим голосом.
Так близко.
Пройас думал о девушках с сутулыми плечами и смелыми глазами, об остром вкусе перчинок, раздавленных зубами при вкушении запеченных в меду перепелов, о пыли, поднятой пританцовывающими ногами жрецов Юкана. Он думал о детях, беседующих с великими властителями в соседней комнате и не подозревающих о том, что родители слушают их. Он думал о клубящихся над ним облаках - хрустяще-белых на бледной синеве неба. И безмолвных… безмолвных… безмолвных…
Он думал о любви.
Боль не столько ослабла, сколько разрослась в нечто, чересчур невероятное, чтобы он способен был её ощутить, а её укусы теперь казались ему чем-то вроде скользящих по коже шариков.
Лишь мухи по-настоящему досаждали ему.
Поверхность земли под ним вращалась сперва налево, затем направо, хотя он и не мог понять отчего, ибо в воздухе не ощущалось ни дуновения. Может это какое-то напряжение внутри самой верёвки? Некое несовершенство…
Он чувствовал какой-то дряблый груз, свисающий с его костей…груз его собственного мяса.
Такого холодного по сути своей…
И такое горячего на ощупь.
Чем дольше он размышлял о неровной поверхности - там внизу, тем в большей степени размышление это становилось выводом.
В какой-то миг ему почудилось, что он увидел Ахкеймиона - или некую его обезумевшую и состарившуюся ипостась, согбенные плечи, покрытые гниющими шкурами – стоящего прямо под его крутящимся телом. Пройас даже улыбнулся этому видению, прохрипев:
- Акка.
Хотя в грудь его при этом будто бы вонзилось множество острых ножей.
Затем привидевшийся ему образ исчез и остался лишь тот самый вывод.
Он нашел блаженство в дремоте.
Затем он понял, что его тащат вверх. Он и не подозревал об этом, пока не увидел зеумского юношу - своего товарища по несчастью, друга сына Харвила - болтающимся где-то внизу. Раскаяние пронзило его ударом меча. Рывок за рывком он поднимался к вершине утёса, вращаясь в оранжевых лучах вечернего солнца на своей конопляной верёвке. Он очнулся, когда его тело перевалилось через торчащий каменной губой выступ, и внезапно осознал, что сила, с которой орудовал вытянувший его человек, всё это время выдавала его…
Вопияла о его нечеловеческой природе.
Облачённая в белое фигура, заклейменная трупными пятнами декапитантов, приблизилась к нему, сияя ореолами вокруг головы и рук. А затем была жёсткая, усыпанная камнями поверхность… и тёплая вода, омывающая его лицо, освежающая его прохладой, утоляющая жажду.
- Взгляни… - произнёс любимый – невзирая ни на что по-прежнему любимый им – голос. – Взгляни на Голготтерат.
И Пройас, устремив свой взгляд сквозь пустоши Шигогли, увидел колоссальные, вздымающиеся к небу Рога, касающиеся своими изгибами пылающего шара солнца, тлеющего яркими отблесками в их полированном золоте.
- Зачем? – прохрипел он. – Зачем ты заставляешь меня на это смотреть?