Ричард Адамс – Девушка на качелях (страница 16)
– Вы прекрасно говорите по-английски, Карин. Где вы учились?
– В Копенгагене все прекрасно говорят по-английски, вы не находите?
– Вы давно здесь живете?
– Замечательный город, не правда ли? Вы сюда часто приезжаете? Наверное, здесь лучше, чем в Лондоне.
– К счастью, я живу не в Лондоне. А из какой области Германии вы приехали?
– Я иногда забываю, что приехала из Германии. Но все-таки скучаю по немецким обычаям. В Германии весело на Рождество, а еще там проводят всякие праздники пива и вина, там такая вседозволенность. Так можно сказать, «вседозволенность»?
– Да, можно. Я и сам иногда люблю вседозволенность.
– Тогда вам нужно посетить праздник вина.
Она ела очень по-немецки, с серьезным наслаждением и неприкрытой жадностью – медленно, но поглощая абсолютно все на тарелке. Когда мне принесли эскарго, она оживилась, как котенок при виде клубка шерсти, и завороженным взглядом смотрела, как я вытаскиваю одну из раковины и кладу в рот.
–
– Эскарго.
Не отводя глаз, она недоуменно покачала головой.
– Улитки, Карин.
– Улитки?
– Они очень вкусные. Вы их никогда не пробовали?
– А можно попробовать?
Я высвободил еще одну улитку из раковины и, повернув крошечную двузубую вилочку рукоятью вперед, предложил Карин. Она не стала ее брать, а взяла мою руку, перегнулась через стол и осторожно сняла губами улитку с вилочки:
– Ммм! Очень вкусно. Надо было и мне их заказать.
– Сейчас закажем.
Она снова небрежно шевельнула пальцами:
–
Потом она еще дважды, кивком и улыбкой, подзывала метрдотеля. К мойве потребовался тонко нарезанный черный хлеб с маслом; а вот с венским шницелем и гарниром из четырех овощей возникли серьезные проблемы.
– Тарелка слишком маленькая, вот, видите? Все будет горкой.
– Простите, мадам, но у нас это самая большая тарелка.
– Тогда принесите мне, пожалуйста, новую тарелку, подогретую, переложите на нее шницель, а блюда с овощами оставьте на столе.
Я представил себе, что сказал бы официант, если бы я обратился к нему с такой просьбой. Метрдотель отдал распоряжение своим помощникам, исполнил все, о чем просила Карин, и через несколько минут вернулся узнать, все ли сделано, как ей угодно. С полным ртом она произнесла «wunderbar»[26], чем несказанно обрадовала метрдотеля.
Сам я есть почти не мог. От волнения желудок скрутило, а я не отрывал от нее глаз, стараясь не упустить ни одного движения, ни единого жеста, смены выражений на лице, – так смотрят на радугу или на прыжки форели над речными перекатами. Радуга растает, форель уплывет, и придется идти домой под дождем. Взглянув на мою тарелку – почти нетронутые говяжье филе, колбаски, бекон и почки, – Карин укоризненно покачала головой:
– Алан, мужчины должны хорошо питаться.
– Честное слово, я сыт. Мне нравится шампанское. А вам?
Она опустошила свой бокал, и официант немедленно его наполнил.
–
–
Когда подкатили тележку с десертами, Карин заказала яблочный штрудель. Официант отрезал ей большой кусок. Она взяла кувшинчик со сливками, щедро полила лакомство и спросила:
– У вас есть свежий виноград?
– Я узнаю, мадам. Наверняка есть.
– Карин, а что, яблочный штрудель положено есть с виноградом? Это какой-то местный обычай?
– Нет, это из-за косточек, Алан.
– Из-за косточек? Насколько мне известно, доктор Джонсон собирал апельсиновые корки, но виноградные косточки… ерунда какая-то. Что вы с ними делаете?
– Налейте мне шампанского, пожалуйста. До самого верха.
Я с радостью исполнил ее просьбу. Официант принес гроздь винограда, срезал кисточку для Карин. Она сунула в рот две виноградины, обсосала косточки, выложила их на тарелку, потом бросила две косточки в свой бокал, подождала секунд десять и добавила еще две. Через полминуты две первые косточки, облепленные пузырьками, всплыли к верху бокала. Крошечные пузырьки лопались один за другим, косточки вертелись и переворачивались, пока снова не опустились на самое дно, а вторая пара косточек между тем поднялась к поверхности.
– А вы знаете такую забаву?
Пары косточек поднимались и опускались в шампанском, как клети крошечных лифтов.
– Нет. Где вы этому научились?
– В стране лентяев. Так всегда делают, когда пьют зект. Это очень весело.
Когда подали кофе, она откинулась на спинку кушетки, как объевшаяся императрица. Веточка стефанотиса выпала из волос, и Карин положила ее на скатерть. Я наклонился и вдохнул нежный аромат, который смешивался с тонкими резкими нотками желтого шартреза в бокале Карин.
Она сделала глоток, чуть скривилась:
–
– Так и должно быть.
–
– Карин, а можно с вами завтра увидеться?
Помолчав, она сказала:
–
– Карин, я серьезно. Давайте увидимся? Когда? Хотите, съездим на Хельсингёр, там пообедаем?
–
–
Не дослушав, она произнесла:
– Я вам позвоню. Можно?
(А как же Ярл? Ютте? Мой вымышленный коллекционер керамики?)
– Да, конечно. В котором часу?
– Через полчаса после того, как проснусь. Дайте мне ваш номер телефона.
У выхода из ресторана мы столкнулись с компанией подвыпивших датчан. Один из них, с темно-красной гвоздикой в руках, подошел к нам и почему-то сразу же заговорил со мной по-английски:
– Мистер, прошу прощения, но ваша прекрасная дама без цветов. Позвольте мне подарить ей вот этот.
Отказать было невозможно. Он с поклоном вручил Карин гвоздику, очень вежливо, соблюдая все приличия – его рука даже не коснулась ее. Карин благосклонно кивнула, улыбнулась тепло, но отстраненно, чтобы не давать повода продолжать разговор, и стала что-то искать в сумочке, пока они не отошли.
– Хотите, я приколю цветок вам на плащ?
– Нет-нет, не ломайте стебель, Алан. Я понесу гвоздику в руках. Она очень красивая.