Ри Даль – Учебные хлопоты сударыни-попаданки (страница 24)
Даже то, что ей нравилось, всё равно вызывало трудности с сосредоточением. Приходилось постоянно следить, чтобы Мари случайно не переключилась на происходящее за окном или не уставилась в камин, разглядывая пламя. Требовать от неё что-то было бесполезно, но зато срабатывала система договорённостей: она понимала, что такое некоторые обязательства. Скажем, если мы условились читать до двух часов, она старалась выдержать означенное время, но ни минутой больше. Потом она начинала буквально сходить с ума и бесконечно ёрзать, а затем и вовсе могла устроить скандал.
В общем, я довольно мягко описала подруге Насте и тётке Юлии своё житье-бытье в усадьбе. Да и не нужно им было всего узнавать. Я справлялась, а это главное. А ещё главнее, что я нисколько не покривила душой, когда говорила, что мне тут очень нравится. Это было чистейшей правдой. Несмотря на все трудности, склоки и погибшие нервные клетки, я искренне полюбила Мари, а она начала искренне проникаться ко мне.
Вдобавок радовало, что приступы больше не происходи. Один раз, когда Мари сильно разволновалась, она вдруг начала задыхаться, и я сразу попросила её дышать вместе со мной на счёт, взяла её за руки и не отпускала, пока она боролась с накатывающей бурей. И в итоге получилось нормализовать состояние.
Поскольку у неё не было квалифицированного диагноза, мне трудно было судить — это эпилепсия или панические атаки. Возможно, и то, и другое разной степени остроты. Граф Скавронский определённо понял основную загвоздку — Мари нельзя перегружать нервную систему. Сама она ещё не умела успокаивать себя, хотя ей нужно было учиться саморегуляции. Просто никто с ней подобными вещами не занимался.
К сожалению, совсем избавиться от данной проблемы не представлялось возможным. Даже в том, более развитом времени, где я жила раньше, люди с подобными диагнозами навсегда оставались в зоне риска, даже если болезнь удавалось купировать. А я в принципе не была специалистом, просто делала всё, что могла, чему научилась за свою тридцатилетнюю педагогическую практику. Дети ведь мне самые разные попадались, у многих встречались те или иные проблемы со здоровьем. Так что мне приходилось изучать не только предметы, которые я преподавала по программе, но многое другое, что не относилась напрямую к моему роду профессиональной деятельности.
Самое важное, что эффект от моих занятий был. Это видел также Алексей Дмитриевич. Он не всегда понимал, что и почему я делаю (я и сама порой не понимала до конца), просто отмечал результаты Мари и старался способствовать в тех моментах, о которых я его просила. Хотя старалась не тревожить его слишком часто. У графа имелись и свои дела.
Минимум раз в неделю он куда-то надолго уезжал. Обычно с утра и возвращался под вечер. Иной раз сильно уставший и без настроения. Скавронский ничего не рассказывал об этих поездках, а я не решалась спросить напрямую.
Но в один день всё-таки не утерпела.
Глава 36
Мы с Мари вечером повторяли неправильные немецкие глаголы. Этот язык ей давался намного хуже французского, особенно в произношении, которое буквально сводило с ума мою подопечную. Она так и норовила произносить звук «р» на французский манер, а я её бесконечно поправляла. Про неправильные глаголы в немецком вообще лучше промолчу. Мари согласилась их повторить лишь на условии её любимые пирожные непременно подадут к ужину. Я решила, что готова пойти на такие уступки ради гранита науки.
С улицы донеслись звуки подъехавшего экипажа. Конечно, я знала, кто прибыл, но всё равно не удержалась от того, чтобы глянуть в окно. Мари тотчас очутилась рядом.
— Папа опять сегодня будет грустный, — заключила девочка, увидев выходящего из кареты графа.
— Думаю, он просто устал за весь день, — попыталась я найти какое-нибудь объяснение.
Мари посмотрела на меня тем недетским взором, который как бы говорил, что неё имеется своё мнение на данный счёт, и я поступаю глупо, стремясь её переубедить.
Вскоре Алексей Дмитриевич заглянул в нашу комнату с целью поздороваться. Он всегда так делал, соблюдая этикет. Он вовсе не намеревался мешать нашим занятиям. Но почему-то в этот вечер его чуть осунувшийся вид особенно встревожил меня.
Граф пожелал нам доброго вечера, осведомился всё ли у нас хорошо и тут же исчез по другую сторону двери.
— Мари, повтори ещё раз самостоятельно глаголы sehen и schreiben. И так, чтобы я тебя слышала. Я выйду на минуточку.
Она скривила губы, но возражать не стала. Видимо, ценность пирожных за последние дни резко возросла для неё.
Я поспешила за графом и нагнала его уже в коридоре.
— Алексей Дмитриевич…
Он повернулся:
— Да, Анна Сергеевна? Что-то случилось?
— Нет-нет, — быстро пояснила я. — Мне просто показалось, вы чем-то сильно обеспокоены. Решила узнать, не могу ли я вам чем-то помочь.
— А разве вы не заняты сейчас с Мари?
— Нам осталось заниматься полчаса. Но, быть может, стоит закончить чуть раньше…
— Что вы, Анна Сергеевна. Занимайтесь спокойно. Ваше беспокойство на мой счёт совершенно напрасно, — заверил Скавронский и вымучил усталую улыбку.
— Разве? — усомнилась я. — Хотите сказать, что мне показалось?
— Я хочу сказать… — он прервался и откашлялся. — Я хочу сказать, что вы прекрасно сегодня выглядите. Вам очень идут эти серьги.
Я инстинктивно коснулась мочек ушей. Эти серьги мне прислала моя тётушка Юлия Степановна. Они принадлежали моей матери — одно из немногих сокровищ, что оставались в семье Некрасовых. Тётушка сочла, что раз уж я теперь нахожусь не в Институте, то мне позволено носить украшения, и семейная реликвия будет кстати.
— Благодарю вас, граф. Мне крайне лестны ваши слова…
— Это вовсе не лесть, Анна Сергеевна, — перебил Алексей Дмитриевич. — Но прошу меня извинить, я действительно немного утомился с дороги и хотел бы немного отдохнуть.
— Разумеется, Алексей Дмитриевич. Отдыхайте.
Он ушёл, а я вернулась к Мари. Но, естественно, на том я не успокоилась. Дело было отнюдь не в праздном любопытстве. Меня действительно волновало состояние графа. Мне мерещилось, будто он что-то тщательно скрывает, из-за чего в мою голову лезли самые страшные догадки. Я не могла просто так отпустить ситуацию.
Тем же вечером, после занятий с Мари, я ещё до ужина решила прогуляться по имению и как бы ненароком заглянуть в конюшню. Василий Егорович был на месте и распрягал лошадей. Его не удивило моё появление — я уже не раз наведывалась сюда, да и вообще старалась поддерживать добрые контакты со всей прислугой, тем более, что здесь работало не так уж много людей. И большинство их них знали друг друга годами. Только я была новенькой и хотела поскорее влиться в коллектив.
Замечу, что коллектив принимал меня с долей настороженности, но невраждебно. И предположу, что большинство придерживались того же мнения обо мне, что и Скавронский изначально, — что я не задержусь здесь надолго. Однако день ото дня скепсис истончался, и я уже чувствовала себя всюду в имении, как у себя дома.
— Добрый вечер, Василий Егорович. Вы что-то опять сегодня поздновато прибыли, — завела я приветливую беседу. — Граф, кажется, совсем из сил выбился.
— Ох, сударыня, ваша правда, — махнул рукой конюх. — За весь день-то все умаялись, поди.
— А что же его так обременило?
Василий пожевал губу и отвернулся:
— Неведомо мне. Да и дело-то всё барское.
— И всё же, — не отставала я. — Вы ведь частенько с Алексеем Дмитриевичем отбываете по делам.
— Знамо дело. Он на то ж и граф, чтобы хлопоты всякие разбирать.
— А какие хлопоты у него сейчас?
Конюх недоверчиво покосился в мою сторону и снова пожевал губы.
— Не по чину мне, барышня, о таких вещах судить.
— Я и не прошу судить. Просто беспокоюсь. Может, моя какая помощь нужна. Вы ведь тоже, сдаётся мне, чем-то расстроены.
— Моё дело маленькое, — проворчал он. — Привезти, увезти. Еду, куда скажуть. Да ещё вот повозку справить. Рессора эта проклятая опять дала маху, чтоб ей пусто было…
Тут у меня возникла одна идея, и я осторожно передвинулась в сторону старой бочки, которая стояла тут, кажется, не первый год. А затем незаметно пригнулась за спиной у Василия, пока он отстёгивал упряжь. Мне удалось быстро подцепить рукой валявшийся там с незапамятных времён предмет.
— Василий Егорович, глядите, — я продемонстрировала ему рессору, которую когда-то также незаметно припрятала за бочкой. — Может, сгодится вам?
— Мать честная! — изумился конюх и схватился за голову. — А я-то думал, посеял я её! Всё тут перерыл, а не нашёл! Дай вам бог здоровичка, сударыня, — на радостях он схватил рессору и, кажется, тут же вознамерился заняться ремонтом.
Однако я так и не получила нужные мне ответы.
— Так куда, говорите, граф частенько наведывается в последнее время? — снова ввернула я.
Василий Егорович вздохнул, а потом сдался:
— Да к попу он всё катается.
— Простите… К попу? В смысле — к священнику?
Конюх махнул рукой:
— К нему, к нему, барышня.
— Но, помилуйте, какие же грехи на нём, чтобы так часто посещать церковь?
— А то мне неведомо. Только после встречаний этих Алексей Дмитриевич сами не свои, места себе не находит. Такие вот дела, сударыня.
Я поняла, что больше Василию и правда вряд ли что-то известно. И, увы, объяснения его ничего не объясняли, а только больше запутали и напугали. Вдобавок я ещё раз убедилась, что спрашивать Скавронского в лоб смысла не имеет. Так что дурные предчувствия мои только усилились.