Ри Даль – Аптекарский огород попаданки (страница 46)

Я посмотрела на Агату, чьи глаза снова наполнились слезами, и почувствовала, как моё сердце разрывается.

— Агата, дорогая, — продолжала я, стараясь не сорваться на слёзы. — Ты для меня как… как сестра, как самая дорогая часть моей жизни. Я не хочу тебя оставлять, но я должна. Люди там, на войне, нуждаются во мне. Я должна помогать им.

Агата всхлипнула, но не отвернулась, и я повернулась к Василию Степановичу. Его взгляд был таким тяжёлым, что я едва могла выдержать его.

— И вы, Василий Степанович, — сказала я, и голос мой задрожал. — Вы дали мне больше, чем я могла мечтать. Вашу поддержку, вашу защиту, ваш дом… Я никогда не смогу отблагодарить вас за это. Но я… я чувствую, что должна быть честной. Ваше мнение, ваше присутствие… оно стало для меня важнее, чем я могу выразить. И мне больно думать, что я могу вас разочаровать, уезжая.

Тишина за столом стала почти осязаемой. Вениамин кашлянул, Груня опустила глаза, а Агата уткнулась мне в плечо, обхватив мою руку. Но я смотрела только на Василия Степановича, чьё лицо, казалось, окаменело. Его пальцы сжали край стола, и на миг мне показалось, что он сейчас встанет и уйдёт. Но он остался сидеть, и когда он заговорил, его голос был низким, даже надломленным.

— Александра Ивановна, — сказал он, и каждое слово звучало так, будто он вырывал его из себя. — Вы… вы делаете то, что должны. Я не вправе вас судить. Но знайте… — он замолчал, словно борясь с собой, и затем продолжил, тише: — Знайте, что этот дом всегда будет ждать вашего возвращения. И… Агата. И я.

Его слова ударили меня, как молния. Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я заставила себя кивнуть.

— Спасибо, — прошептала я, едва слыша собственный голос.

Агата вдруг разрыдалась, уткнувшись в меня ещё сильнее, и я обняла её, стараясь унять её слёзы и свои собственные. Груня, не выдержав, тоже всхлипнула, а Вениамин, пытаясь разрядить обстановку, сказал:

— Александра Ивановна, вы храбрая душа. Мы все будем молиться за вас. Правда, Агриппина Никифоровна?

Груня кивнула, вытирая глаза платком, но я едва слышала их. Мои мысли были с Василием Степановичем, чьи слова всё ещё звучали в моих ушах. Он не сказал многого, но в его голосе, в его взгляде было всё, что я боялась услышать — и всё, что я так отчаянно хотела.

Изольда Пална снова кашлянула, и на этот раз я заметила, как она быстро убрала платок, словно скрывая что-то. Её лицо было ещё бледнее, а дыхание — прерывистым.

— Изольда Пална, вам точно не нужна помощь? — спросила я, не в силах игнорировать её состояние.

— Нет-нет, — ответила она поспешно, и её голос был слабым, почти шёпотом. — Просто… устала. Пройдёт.

Ужин продолжался в тяжёлой тишине, прерываемой лишь редкими попытками Вениамина завести разговор. Но я чувствовала, как взгляды Василия Степановича и Агаты, их молчаливая боль, сжимают моё сердце. Я знала, что завтра уеду. Завтра начнётся новая глава моей жизни. Но почему тогда кажется, что я оставляю за спиной не просто дом, а часть своей души?..

Глава 75.

Утро в Воронино наступило с обманчивой тишиной, словно мир не ведал о смятении, что терзало моё сердце. Бледное солнце пробивалось сквозь кружево облаков, бросая мягкий, как будто бы скорбный свет на усадьбу. Воздух был свеж, напоён запахом росистой травы и последними цветами лаванды из сада. Я стояла в своей маленькой комнате. На покрывале лежала горстка вещей, которые предстояло уложить: несколько платьев, бережно сложенных; книги и письма от В.Б., перетянутые алой лентой; серебряный крестик матушки, стёртый по краям от долгих лет прикосновений; и крошечный флакон розовой воды — подарок Груни, пахнущий воспоминаниями об Аптекарском огороде.

Сборы не заняли много времени. Саквояж, выданный мне, потёртый, но крепкий, вместил всё без остатка. Я провела пальцами по кожаной обложке одной из книг В.Б., чувствуя, как сердце сжимается. Его слова, его печать — скрещённые стрела и сабля — были моим маяком в этом мире, где я, чужая и всё же своя, искала путь. Но сегодня этот маяк казался далёким, почти призрачным. Балканы ждали меня, война ждала, и, возможно, где-то там, среди крови и пороха, ждал и он. Или не ждал. Я не знала. Знала только, что не могу остановиться.

Груня вошла без стука, её шаги были торопливы, а лицо — красно от волнения. В руках она держала узелок с какими-то пожитками, будто сама собиралась в дорогу.

— Сашенька, всё ли уж собрали? — спросила она, оглядывая комнату, словно надеялась найти причину задержать меня. — Неужто так скоро и уедете?

Я кивнула, стараясь улыбнуться, однако улыбка вышла вымученной.

— Всё собрано, Груня. Мне ведь многого не надо.

Она вздохнула, опустила узелок на стул и подошла ближе. Её глаза, обычно такие живые, сегодня были подёрнуты тенью.

— Мы с Вениамин Степанычем, — начала она, теребя край передника. — Решили остаться здесь ещё на недельку. Агатушка… она ведь такая нежная, Сашенька. Больно за неё сердцу. Потом уж в Москву поедем. Вениамин говорит, там в Аптекарском огороде работы невпроворот, да и… — она замялась, опустила взгляд, — и венчаться будем. Жаль, Вас, Сашенька, не будет с нами в той час.

Я почувствовала, как горло перехватило. Груня и Вениамин. Их робкая, почти детская любовь расцвела прямо здесь, в тени яблонь и под ароматами трав. Я видела, как она краснеет, внимая учёным разговорам Булыгина-младшего, как он, всегда погруженный в свои формулы, становится совершенно иным, открывается по-новому, когда Груня рядом. Они были счастливы, и это счастье, такое простое и чистое, резало мне сердце, потому что я не увижу, как они станут мужем и женой.

— Груня, — сказала я, беря её руки в свои. Они были тёплыми, чуть шершавыми. — Я сердцем с вами. Желаю вам с Вениамином счастья такого, чтобы на всю жизнь хватило. И… прости, что не смогу быть на венчании.

Она всхлипнула, но тут же утерла глаза рукавом и попыталась улыбнуться.

— Ох, Сашенька, ну что вы! Это мы за тебя молиться будем, чтобы Господь уберёг на войне. Ты только пиши, слышишь? Хоть весточку!

Я кивнула, чувствуя, как слёзы подступают, но заставила себя сдержаться.

— Пойду к Агате, — сказала я, отводя взгляд. — Надо попрощаться.

Груня только кивнула, а я, подхватив саквояж, вышла из комнаты. Коридор был тих, только где-то вдалеке скрипнула половица да тикали старые часы в гостиной. Я знала, что Василий Степанович заперся в своём кабинете — так сказал Архип Кузьмич, дворецкий, утром, когда я спрашивала, не видел ли он хозяина. Архип, как всегда, был сдержан, но в его тоне, в лёгком наклоне седой головы, чувствовалась тревога. Он вообще был человеком немногословным, но верным, как старый пёс, и его преданность Булыгину читалась в каждом жесте.

— А Изольда Пална где? — спросила я тогда, заметив, что гувернантки не было ни в саду, ни в доме, хотя на сегодня точно были часы занятий.

Архип нахмурился, его морщинистое лицо стало ещё суровее.

— С утра прислала записку, сударыня. Нездоровится ей, говорит. Не придёт сегодня.

— Нездоровится? — переспросила я, чувствуя, как в груди шевельнулось беспокойство. — А что именно?

— Не сказывала, — пожал плечами Архип.

Я поблагодарила его, но тревога не ушла. Изольда Пална вчера выглядела странно — вся бледная, кашляла постоянно. Простуда? Усталость? Я отмахнулась от тревоги, но она, как назойливый комар, всё жужжала в голове.

Дверь в комнату Агаты была приоткрыта. Я постучала — два быстрых удара и один с промежутком, как когда-то учила Груню, — но ответа не последовало. Заглянув внутрь, я увидела девочку, сидящую на кровати. Её кукла с фарфоровым личиком лежала рядом, но Агата не играла. Она смотрела в окно, её маленькие плечи были опущены, а волосы, обычно аккуратно заплетённые, выбились из косы. Но больше всего меня встревожило её лицо — бледное, с лёгким румянцем на щеках, который казался не здоровым, а лихорадочным. Она кашлянула — сухо, надсадно, — и я почувствовала, как сердце ёкнуло.

— Агатушка, — позвала я тихо, входя в комнату.

Она обернулась, и её глаза, такие ясные и доверчивые, наполнились слезами.

— Сашенька, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты правда уезжаешь?

Я опустилась на колени перед ней, поставив саквояж на пол. Её ручки, холодные, несмотря на тёплый день, тут же нашли мои.

— Правда, милая, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но я вернусь. Как только война закончится, сразу вернусь к тебе.

Она покачала головой, и слёзы покатились по её щекам.

— А если ты… Как папенька… Он тоже ушёл на войну, а вернулся… — она запнулась, — вернулся не таким.

Я сжала её руки, чувствуя, как её слова режут сердце. Василий Степанович. Его шрам, его увечье, его боль, спрятанная за суровостью. И Агата, потерявшая мать и сестру, боялась потерять ещё кого-то. Меня.

— Вернусь, — повторила я, вкладывая в слова всю свою веру. — Обещаю. И знаешь, я буду думать о тебе каждый день. О том, как мы собирали травы, как играли в прятки, в салки. Помнишь?

Она кивнула, но кашель снова прервал её. И я заметила, как она прижала руку к груди, словно ей было трудно дышать. Тревога, что тлела во мне, вспыхнула ярче. Я коснулась её лба — он был горячим, слишком горячим.

— Агата, ты себя хорошо чувствуешь? — спросила я, стараясь не выдать волнения.