Резник Юлия – Обычная история (страница 42)
«Буду ждать. Спокойной ночи».
Возвращается Валеев только к рождеству, которое по понятным причинам не празднует. Я стараюсь радоваться за него. Раз задержался, значит, в семье ему хорошо. Но как-то не очень у меня получается. Может, если бы Сашка была рядом, я бы справилась лучше. А так… Счастливые фото Реутовых с отдыха. Не менее счастливые фото Валеева… Если представить нашу действительность альбомом для фотографий, то я в ней – бесполезная калька, отделяющая одну страницу со снимками от другой.
Когда Прадик Таира показывается на подъездной дорожке, у меня все внутри замирает в предвкушении встречи. Хочется выскочить ему навстречу, обнять, но это будет, наверное, слишком… Слишком нарочито, до боли банально и даже где-то пошло. Что может быть прозаичней сидящей у окошка любовницы?
Подбадривая себя, вспоминаю о готовящемся сюрпризе. Нет, мне правда интересно, что подарит Валеев. Просто не так сильно, как должно. Драгоценности? Ну не знаю… Какой-нибудь сертификат? Тоже вряд ли. Хотя чтобы не сильно запариваться, почему бы и нет?
– Открывай, Сова! Медведь пришел.
Что открывать, если он и так кричит из прихожей? Семеню на звук его голоса и вторящий ему странный шум. Вскинув брови, застываю посреди коридора.
– Вот! С новым годом, Кать. Садись, прокачу.
Только Таир мог додуматься подарить мне крутое анатомическое кресло, даже так обо мне заботясь. Закусываю дрожащие губы. Глупые обиды забываются в тот же миг, как я усаживаю свою пятую точку на сиденье и вольготно откидываюсь на спинку.
– Ну как?
– Кайф! – уверенно киваю.
– Надо было раньше купить. Как-то я не подумал, – чешет в затылке.
– Да брось, – шепчу в безуспешной попытке проморгать выступившие на глазах слезы. – Спасибо.
Валеев ободряюще улыбается, но почему-то отводит глаза. Заходит за спину и с силой толкает стул вперед. Визжу, потому что он катит меня быстро-быстро. Колесики гремят по ламинату. На шум из-за двери выбегают котята. Одному из них мы едва не переезжаем хвост. Барсика спасает молниеносная реакция Таира. Хохочем, как полоумные.
Остановив меня посреди гостиной, Валеев заглядывает под елку.
– Что-нибудь ищешь?
– Свой подарочек. Дед Мороз не оставлял? – хлопает глазами.
– А ты был хорошим мальчиком?
– Даже не сомневайся.
Маню его пальцем. Потому что его подарок вообще-то надет на мне. Свободной рукой развожу по сторонам полы шелкового халатика. Таир сглатывает, как приклеенный идет ко мне, стягивая за шиворот тонкий свитер. Мой комплект красный, как тулуп Деда Мороза. Но не в пример ему прозрачный.
Таир садится возле моего кресла на колени, ведет рукой от коленки к бедру… И я… немею. Потому что у него над ключицей расцветает огромный засос. Таир отшатывается, когда понимает, что я его заметила.
– Кать…
Вскакиваю, запахивая халат.
– Кать…
– Знаешь, я тоже как-то не подумала…
Что после поездки домой мои подарки, мягко говоря, потеряли свою актуальность.
Господи, что ж так тошно?
Глава 30
И без того не слишком твердая почва под ногами уходит. Вдруг отчетливо осознавая, что я тупо не вывожу, выставляю Таира под каким-то совершенно идиотским предлогом. Но он, конечно, все понимает. И оттого мне еще больнее. Что понимает, да. Но, сука, даже не считает нужным оправдываться.
Действительно. Зачем?
Зачем, Кэт, м-м-м? Потому что ты себе какую-то хрень надумала?!
Сидеть дома, где за тонкой, будто картонной стенкой он, и столько между нами невысказанного, безнадежного, нет никакой возможности. Вызываю такси. Уже в машине пишу матери, о которой не вспоминала с той самой первой встречи.
На сеансах с психотерапевтом мы, конечно же, говорили о наших взаимоотношениях. Юрий Иванович спрашивал, осталась ли у меня обида на мать за то, что она, лишая меня детства, с таким маниакальным упорством взращивала во мне гения. Я с уверенностью заявила, что да. Тогда он поинтересовался, почему же мы в таком случае не общаемся. Я ответила, что не испытываю в том потребности. И это правда. Просто когда бежишь – бежишь не к кому-то, а от кого-то. Так вот факт, что я бегу к матери, ровным счетом ничего не значит. Просто мне некуда больше податься.
Таксист попадается резвый. Гляжу на долгий дымчатый шлейф, поднимающийся за нами. Такой же серый, как мое настроение, как сумрак, окутавший безмолвный лес, как нависающее над нами небо…
Дверь мама открывает с каменным лицом. Обмениваемся приветствиями. Захожу в квартиру, где прошло мое детство. Снимаю куртку, разуваюсь. Молча прохожу в комнату и с удивлением упираюсь взглядом в накрытый стол.
– Рождество, – пожимает плечами мама.
– Ты ждала кого-то?
– Нет. Да ты присаживайся. Не пропадать же добру.
Двенадцать блюд. Я специально пересчитала. Все в соответствии с православным каноном. Странно. Ведь мать, насколько я знаю, не воцерковлена.
– Ты вдруг уверовала? – хмыкаю.
– Ну, так… Старость, Кать. Пора о душе подумать. Сама-то ты как?
– Да ничего. Работаю. Воспитываю дочь. В этом году Саша пошла в первый класс.
Мать, конечно, пару раз видела Сашку, когда я только-только родила. Но никогда не оставалась с ней наедине. Я не позволяла. А после того как села, и вовсе взяла с Реутова обещание, что он ее и близко к дочери не подпустит. Боялась, как бы мать не отравила ей жизнь, пока меня нет.
– Я так и думала. И как у нее с учебой?
– Все идет, как идет. Мы не форсируем и не лезем.
Мама кивает. Отворачивается к окну, задумчиво собирая пальцем крошки со скатерти.
– Надо полагать, это камень в мой огород?
– Нет. Это просто факт.
Мой голос звучит ровно. В нем даже привычного вызова нет, просто усталость. Но на мать мое замечание действует как удар хлыста. Она вздрагивает, прежде чем сжаться, будто в ожидании следующего удара. Мне от этого не по себе становится. Все-таки я привыкла к ней другой. Не могу отделаться от дурацкой мысли, что тело матери похитили инопланетяне, и сейчас проводят надо мной какой-то странный психологический эксперимент.
– Катя, я же всегда тебе только добра хотела, – шепчет инопланетянин, отводя мутные от слез глаза. Моя мама плакать не умеет.
– Давай не будем, ма. Не хочу вспоминать. Не вышло у тебя ни черта…
Зная, какой мама может быть настойчивой, я не очень верю в то, что она внемлет моей просьбе. Но к удивлению, мать кивает.
– Как знаешь. Но если что, сейчас бы я поступила по-другому. Я очень тебя люблю, Катя.
В глотке сохнет. Под веками жжет.
– Если бы ты сказала это тогда, я бы была действительно самой счастливой.
Мама тоже часто-часто моргает.
– А теперь, видимо, поздно?
– Да нет. Пока мы живы, ничего не поздно, и все можно поправить. Я пойду, мам, все было очень вкусно.
– Прости меня, – звенит в тишине. Застыв в нелепой позе с кроссовкой в руках, вымученно киваю. Ну и денек. Сбежав от одной напасти, угодила в другую. Эмоции бурлят, выплескивая из котла души жирный наваристый бульон. Внутренности ошпаривает.
– Ты меня тоже.
Наши взгляды с матерью схлестываются. Слова, брошенные, лишь бы поскорее покончить с этим разговором, вдруг обретают вес и плоть. Приходит обреченное осознание, что я тоже вряд ли могу претендовать на звание хорошей дочери. Что бы за этим не стояло, что бы к этому не привело, в моем возрасте просто недопустимо бесконечно оправдывать собственное дерьмо детскими травмами. С ними давно уже пора разобраться. И как ни странно, прощение, не на словах, а прощение в глубинном его понимании, идущее от души – отличный способ навсегда закрыть для себя этот вопрос.
Мы обнимаемся на прощание… Я и мать.
Выбегаю из ее квартиры, скинув как будто добрую часть балласта, притягивающего меня к земле. Легкость необычайная. С удивлением понимаю, что за каких-то полчаса, что я провела с матерью, на город опускается ночь. Достаю телефон, чтобы глянуть время. От Таира куча пропущенных. Дергаюсь было перезвонить, но останавливаю себя. Нет… Я не знаю, что ему сказать. Все слишком запуталось. И я явно где-то не там свернула. Нужно отмотать назад, чтобы отыскать верный путь. А до тех пор – что толку переливать из пустого в порожнее?
Плетусь к нашей с Реутовым старой квартире. Морозец щиплет горячие щеки. Окутанные серебристым инеевым туманом, стоят деревья, а из прорванной ватной брюшины неба крупными хлопьями летит снег. Красиво. Иду, как в детстве, ловя ртом снежинки.
– Кэт!