Резник Юлия – Обычная история (страница 31)
– А ты трахал?
– Ну, ты же разрешила.
– Я серьезно, Валеев!
– Хочешь предъявить мне то, на что сама же дала добро? Я тебя за язык разве дергал, Лясь?
Ляська отвернулась. Такая несчастная, как собака побитая. Ну, вот не дура, а? И я дурак. Встал, обнял ее.
– Не бери ерунду в голову. И заканчивай с истериками, ладно? Жалко на них тратить время, и так же видимся редко.
– Лучше потрахаться, да? – съязвила зараза.
– Конечно.
– Никак ты не угомонишься.
– А зачем?
– Сорок три уже, Таир!
Я только глаза закатил тогда. А теперь вот задумался, какого черта мне Ляська постоянно напоминает о возрасте. Еще и в контексте старости. Как будто хочет внушить, что мои лучшие дни в прошлом? Интересно. Пусть даже сам я так не считаю. Моложусь? Бред. Мы в двадцать первом веке живем. Что такое сорок? Даже если сорок три. Середина жизни. Когда как не сейчас жить на всю катушку? А Ляська как будто этого не понимает. И все у нее в этот возраст проклятый упирается. Она даже зачем-то подстриглась, хотя мне нравились ее длинные волосы, мотивируя это тем, что в сорок уже неприлично ходить с длинной гривой. Не бред ли? Да и не во внешности ведь дело. Просто ей как будто ничего уже не надо – ни быть со мной, ни удивлять, ни к чему-то стремиться вместе. А мне этого не понять. Я все рвусь куда-то, мне азарт нужен…
Тряхнув головой, возвращаюсь в реальность:
– Может, поняла что-то?
– О чем?
– О тебе и Таше. – Бросаю на Стрельникова внимательный взгляд из-под бровей. А тот аж в лице меняется. Бедолага.
– Обо мне и… Да что тут понимать?!
– Меня тоже этот вопрос занимает. Какого черта у вас происходит, м-м-м?
Глава 22
Я к ней не ревновала. Даже до того, как Кэт нашла в себе силы поделиться со мной историей своей жизни. И, уж конечно, не ревновала после. В этом не было никакого конструктива, как, скажем, в ревности к Анджелине Джоли. Или все-таки был? В конце концов, к Анджелине Миша уйти не мог, тогда как к Кате мог свинтить запросто. И непременно бы это сделал, если бы она его подпустила. Объективно Кэт ему действительно подходит, а отношения со мной для него не более чем маленький грязный секрет. Поймав себя на этой мысли, истерично ржу. Маленький? – залипаю на тетке в отражении зеркала, занимающего всю противоположную от окна стену. Если секрет, то тогда уж… огромный. Огромный, девяностошестикилограммовый секрет.
Брезгливо поджав губы, утешаю себя тем, что он для меня, в общем-то, тоже. Кому признаешься, что тебе нравится, когда тебя унижают в постели? Это только в книжках про миллиардеров красиво. Там все идеально – и антураж, и сами люди. А возьми все то же самое, и помести в наш привычный быт – никакой красивой истории не получится. Обычная грязь. Да такая, что не отмыться. И стыд, и болезненные переживания, которыми ни с кем не поделишься.
Мы с Мишей срослись комплексами, сцепились травмами, как два репья, и… Если он, по крайней мере, разделяет, то я даже этого не могу. Влюбилась в него насмерть. Знаю ведь, что ничего и никогда у нас с ним не будет. А все равно с замершим сердцем ловлю каждый взгляд, каждое брошенное вскользь слово. И с упорством потерявшего хозяина пса ищу его одобрения. Бывает, Стрельников скажет «молодец, Таш», а я потом несколько дней на крыльях летаю. Я даже не уверена, что была бы таким уж ценным кадром, если бы не моя потребность в его похвалах, из-за которой я буквально из кожи вон лезу. Ради теплого взгляда Стрельникова, его объятий в моменты радости я готова на все. Самый мой большой страх, что Миша осознает, как я в нем нуждаюсь, и ткнет меня в это носом. Пока я строю из себя невесть что, пока разыгрываю стерву, с презрительным снисхождением относящуюся к его слабостям, с происходящим еще как-то можно мириться. Но если он поймет, как все обстоит на самом деле… Нет. Это будет ужасно.
– Ты сколько уже подходов сделала? – врывается Катин голос в мысли. Смотрю на собственные ноги, выполняющие упражнение приведения бедра на специальном тренажере. Обычно это такое мучение! Но сегодня я так глубоко задумалась, что забыла даже вести обратный отсчет до того, как с этим можно будет покончить.
– Наверное, уже все, – неуклюже сползаю. Кэт занимает мое место. Убавляет вес. Во мне вспыхивает идиотская гордость – я-то «брала» больший. А она… Ладно, она слишком слаба. Это нужно учитывать.
– Кать, кончай прохлаждаться. Давай, попробуй хотя бы тридцатку! – вздыхает Таир, бесшумно подходя к нам со спины. Я вздрагиваю, но уже почти не зажимаюсь. Привыкла за почти месяц, что мы с Кэт посещаем спортзал, к тому, что Валеев рядом, и плевать ему на то, как я выгляжу. А поначалу очень переживала, ага, было дело... Каждый раз одергивала безразмерную футболку в попытке натянуть ту пониже, чтобы прикрыть необъятную жопу, которую даже утягивающие лосины не смогли утянуть до более-менее приемлемого вида.
– Я не хочу задницу, как у Ким Кардашьян, – бурчит Кэт.
– Тебе это и не грозит, – хмыкает Валеев. – А чтобы разгрузить поясницу, необходимо укрепить ягодичные мышцы и мышцы бедра. Давай, не филонь. Мне уже идти надо. А ты, Таш, чего стоишь? Дуй на тягу!
Наши взгляды с Таиром встречаются. После головомойки, устроенной мне Стрельниковым, когда он узнал, что тот о чем-то догадывается, не отвести глаз в такой момент – подвиг. Хоть я и не удивлена. Валеев не взлетел бы так высоко, если бы не его умение подмечать скрытые от чужих глаз детали. Где-то мы с Мишкой все-таки сплоховали. И выдали себя. А Таир не из тех, кто пропустил бы хоть что-то важное во вверенном ему коллективе.
– Да иду я, иду… – бурчу.
– Только не останавливайся. У тебя хорошие результаты.
– Ой, да ладно, Таир Усманович. А то я не вижу по весам, что все безнадежно.
– Мышца тяжелее жира, Таш, ты на объемы смотри. Сто раз тебе говорил. Кэт, опять заваливаешь правую ногу! Расставь на одинаковое расстояние. Стопы прямо.
Перевожу взгляд на коллегу по несчастью. Кэт, в отличие от меня, занятия в спортзале и впрямь идут на пользу. Я покрываюсь некрасивыми красными пятнами от нагрузок, а ее лицо просто приобретает здоровый румянец, который делает его только краше. Про фигуру вообще молчу. Хотела бы я ее ненавидеть, но не получается. Какие же мы бабы все-таки сердобольные дуры! Или это я такая?
– Таш, ну что ты так смотришь? – не выдерживает Катя, стирая с лица пот.
– Немного задумалась.
– Ну да.
– Нет, правда. У Никиты же скоро день рождения, а у меня конь не валялся. Ума не приложу, как праздновать, да и что дарить, если честно, тоже, – съезжаю на самую простую тему.
– А-а-а, точно. Прости, я забыла, – сникает Кэт.
– Неудивительно. Но! – выставляю перед собой палец, – Ты делаешь большие успехи. Говорю тебе как человек, который был с тобой, считай, каждый день на протяжении всего пути восстановления.
– Мне действительно уже лучше, – пожимает худыми плечами. Приглядываюсь к Кэт внимательней. Однажды она уже обвела нас всех вокруг пальца. И верить ей абсолютно было бы слишком оптимистично. Впрочем, кажется, на этот раз она не лукавит.
Таир прощается взмахом руки и уходит, а мы с Кэт отправляемся на растяжку.
– Это видно. Скорее бы тебя уже вернули в офис. Мы просто зашиваемся, – пыхчу, меняя ноги. Думаю, если бы жир на животе позволял, я бы наклонилась гораздо ниже. Действительно, какая-никакая победа. Может, даже Таир не врал, когда сказал, что я делаю успехи? И вовсе не стремился польстить, а просто констатировал факт.
– Сколько это будет Таю? Девятнадцать? И почему он Тай? Все спросить хотела.
Наличие интереса к чему бы то ни было – явный признак выздоровления. Я буду свиньей, если этот самый интерес не поощрю, хотя есть опасение, что Кэт не ограничится моим объяснением. И тогда придется либо увиливать, либо рассказывать то, о чем я вообще предпочла бы забыть.
– Девятнадцать ему стукнет. А Тай – потому что он всему офису прожужжал уши, рассказывая о том, как переберется в Таиланд, съехав от гиперопекающей матери сразу за три тысячи километров, – улыбаюсь, будто мне вовсе не страшно однажды остаться совершенно одной. А ведь положа руку на сердце, эта мысль пугает меня до трясучки.
– Ты очень рано его родила, да? – констатирует очевидное Кэт.
– Угу. В семнадцать.
Мы встаем. Катя вешает коврик для йоги на кронштейн, я убираю за нами мячи.
– А его отец что же?
У меня есть заученный ответ на этот вопрос. Ответ, который запасен на такой случай для посторонних, потому что обрушивать на них правду было бы слишком жестоко. Кому охота слушать о том, как меня изнасиловали девчонкой? Да и как в таком признаешься между делом?
– Никита был зачат в результате изнасилования.
– Ох… – широко распахивает глаза Кэт.
– Как ты понимаешь, я ни о чем не жалею. У меня прекрасный сын. Но отца у него нет, это да.
– Прости, пожалуйста. Я не знала.
– Пустяки. Я давно отпустила эту историю.
И здесь я не лукавлю. В свои тридцать шесть я уже и не помню ничего из того, что случилось в мои шестнадцать. Память пощадила, стерла самые болезненные моменты. Осталась лишь радость, которую привнес в мою жизнь сын.
Ну и мои сексуальные предпочтения, да… Они тоже оттуда. Надо быть полной дурой, чтобы в моем случае не понять, откуда у этого дерьма растут ноги.
– Ох ты ж черт! Я опаздываю… Помоюсь дома, – пыхтит Кэт, заталкивая кроссовки в безразмерную спортивную сумку.