Рейнмастер – Конечная станция – Эдем (страница 11)

Перед ужином я заглянул к Афрани за крысой и подивился, насколько там всё мудро устроено.

Мудро, но до странности хаотично. Женщины обживают пространство совсем не так, как мы. Вещи привлекают к себе внимание, подманивают, сбивают с цели. Они разбросаны, как след охотника – неслучайно. Вот, скажем, эта блузка на вешалке. Я бы убрал её в шкаф, и дело с концами, но ведь не тут-то было. К блузке прилагается полотенце. К полотенцу – капли на смуглой коже, вся эта бижутерия, и эти туфли, эти… чёрт знает  что!

Я взял клетку, и Буби вцепился мне в палец.

– Паскудство!

– Ох! – Афрани в ужасе всплеснула руками. – Подождите, Эрих! У вас кровь. Сейчас я достану спирт.

– Ничего, – пропыхтел я, придерживая клетку локтем. – Лучше подержите мне дверь.

– Да поставьте её! – воскликнула она с чувством. – Потом унесёте. Нужно обработать ранку. Крысиные укусы – самые опасные, из-за микробов.

На мой взгляд, самое опасное – это получить шрапнелью в живот, по сравнению с этим даже укус крокодила – лёгкие шалости. Но я поставил клетку и сел. Уходить не хотелось.

– Что вы узнали?

– Пока немного. Завтра Йозеф попробует поговорить со своим соседом насчёт фирмы «Хербст». Он бывший экономист. С ним трудно общаться, потому что у него… он всегда… говорит слова, знаете, всякое… просто автоматически, вместо нормальных… Как пластинка, одно и то же, и всегда плохие, просто гадость… Забыла, как это называется. Ему попал в мозг осколок, и потому он такой.

– Я знал одного такого и без всяких осколков.

От волос шло блестящее глянцевое свечение. Чем восточные женщины моют волосы? И этот запах – совсем не тяжёлый, но стойкий, как будто повторяющий контуры тела, воссоздающий их. Даже закрыв глаза, я мог сказать, далеко ли она от меня. Очень удобно. Хотя и мешает думать. Да.

– Вы что, приняли душ?

– Нет, – она потупилась. – В раковине.

– Почему? – удивился я. – Фриш хвастался, здесь отменные душевые.

– Так, но…

Её лицо заострилось, губы дрожали. Я ничего не понимал.

– Боитесь? Если нужно, я постою у двери.

– Спасибо, – она сглотнула. – Не в этом дело. Просто… Вы сами сказали, здесь небезопасно, и я почувствовала… Моя мама. Они увезли её в Хольцгамме. И там тоже… им приказали принять душ, но это был…

– А.

Вот теперь я понял.

Я сидел и разглядывал свои руки. Средних размеров пальцы с утолщениями на суставах, на указательном рубец от ожога, средний и вовсе плохо сгибается. Лопатообразные ногти. Такими руками хорошо копать картошку. В детстве я любил копаться в земле, часами, не пытаясь дорыться до земного ядра, а просто доставая всякие разности – корни, дождевых червей, обломки слюды и камни, отшлифованные водой. Ожогов тогда не было, они появились позже.

– Простите, – сказала Афрани.

– Не извиняйтесь, – сказал я. – Просто забудьте это слово и всё. Никогда не просите прощения.

Буби пошевелился.

– Скотина, – сказал я ему.

– Он просто испуган. Эта клетка ему не подходит. Она для маленьких крыс.

– Откуда вы знаете?

– У моего отца был свой зоомагазин. В основном корма, аквариумы, аксессуары, но были и мыши и попугаи. Однажды нам привезли ежа, но он простудился и быстро умер. Ежи должны жить в лесу, у них много опасных паразитов. А крысам нужно пространство, особенно самцам. Они не могут жить с кем-то ещё, сразу начинают драться.

– Знакомо.

Я поднёс к прутьям палец. Теперь он пах спиртовой настойкой и нитками. Буби деликатно погрыз ноготь и отошёл в угол клетки, волоча за собой тяжёлый чешуйчатый хвост.

– Вы пошутили, что возьмёте его сыну. У вас есть сын?

– Есть. Сейчас ему пять.

– Пять, – повторила она задумчиво. – Получается, ещё во время войны…

– Да.

Я встал и отошёл к окну. Из-за темени стекло превратилось в зеркало, и я видел лицо Афрани – белое пятно на размытом блике.

– Вы женаты?

– Нет. Всё получилось из-за войны. Не здесь. Случайно.

– Оккупация?

Теперь её голос звучал осторожно. Не как у медицинской сестры, а как ребёнок, который подкрадывается на цыпочках.

– Значит, он живёт не с вами?

– Вы всерьёз думаете, что кто-то бы доверил мне воспитание? Нет. Он воспитывается в Брославе, у родных. Родных его матери. Они хорошие люди. Я не проводил экспертизу, но они позволяют мне видеться с ним.

– Экспертизу?

– Генетическую.

– Но зачем?

– Видите ли… В тот момент… я был не один. На войне такое случается.

Секунду-другую она неподвижно смотрела мне в затылок, не понимая, осмысливая. Потом глаза расширились, потемнели:

– Да вы же…  Вы – негодяй!

– Знаю, – сказал я. – Теперь знаю.

Развернулся, бережно поднял клетку, сунул её под мышку и ушёл к себе, благо идти было недалеко. Комната выглядела, как раньше – чистая и абсолютно безликая. В ней даже не было зеркала. Видимо, тому, кто жил в ней раньше, оно было не нужно.

– Ла-ла! – пропел Фриш. – Вы любите музыку?

В буфетной было тесно и душно от скопившихся тел. Пансионеры сидели рядком вдоль стены, огороженные столом и стульями, а санитары толпились поодаль. Польмахер возился с транзисторной радиолой, то приглушая, то прибавляя звук. Гуго держал пластинки в картонных цветных коробочках, разрисованных радугой и чёрно-белыми портретными фотографиями. Я взял одну из них, и он улыбнулся.

– Что вы выбрали? «Незабудку»?

– Марлен Хольц.

– Сочное «фа», – Фриш отобрал у Гуго пластинки и сам стал перебирать, вороша конверты толстыми, мягкими пальцами. – А вот Илона! Илона Цолльнер. Как хотите, но такие игривые нотки бывают только у метисок, у полукровок. Этакая, знаете ли, чертовщинка! Алеку нравится чертовщинка. А, Алек?

Долговязый хихикнул.

– А вам что нравится, Коллер? Погорячее? Возьмите вон ту, с золотым обрезом. Потрясающее контральто. Мои парни обожают контральто.

– Я за Хольц, – сказал Полли.

– Ну и дурень. «Эрику»?

– Даёшь «Эрику».

– Илону!

– «Рыбачку с Бодензи».

– Какую ещё?…

– Ну эту. «Приди в полночь, приди в час…»

– Цыц! – гаркнул Фриш, прервав начинающий разгораться спор. – Инспектору выбирать. Коллер, ваш голос. Вы гость, вам и карты в руки. Кстати, как насчёт карт?