Рейн Карвик – Синхрон (страница 7)

Он сел, опустил ноги на пол, потянулся к тумбочке. Верхний ящик не был закрыт на ключ. Внутри – стандартный набор: пластиковый стакан, ещё один, сложенная пополам бумажная салфетка, старый, давно исчеркавшийся одноразовый блокнот и ручка. Блокнот был не из тех, на которых записывают, сколько раз дали таблетку; это был тот тип дешёвой полиграфии, который выдают на конференциях и забывают в гостиницах.

Он раскрыл его. Первые страницы – пустые. Дальше – несколько строк, написанных торопливым, нервным почерком. Чернила расплылись от пальцев или влажности, но некоторые слова читались: «сеть», «узел», «поток», «интерфейс». На одной странице – простая, почти детская схема: круг в центре, от него – линии к другим кружкам. Над центральным было написано: «Я?» – с вопросительным знаком. Рядом – стрелка и слово «Синхрон», зачёркнутое одним, потом вторым штрихом.

Он провёл пальцем по этому «Я?». Чернила были давно засохшими, но подушечка пальца всё равно ощутила лёгкую шероховатость, как шрам от старой надписи. Почерк показался ему знакомым – не настолько, чтобы сказать: «мой», но достаточно, чтобы внутренний голос шепнул: «Ты это уже видел. Или напишешь позже».

Он пролистал дальше. На последней странице крупно, по диагонали, было выведено: «Он ест время, но что делает с памятью?» Ниже – ответ, перечёркнутый так, что буквы угадывались только наполовину: «Хроно…» и ряд кривых. Он закрыл блокнот, как закрывают чужой дневник. Если это писал он сам – в другой версии жизни – тем более не хотелось подглядывать.

В нижнем ящике нашлось ещё кое-что: зелёный пластиковый браслет с датой трёхлетней давности и штрихкодом. На нём было написано только: «Субъект 01». Без имени. Он положил браслет рядом с тем, который снял с руки. Один: LISOV M, другой: 01. В сумме получалось оскорбительно просто.

Он поднялся, подошёл к двери. Ручка была такой же нажимной, как у входа в кабинет. Снаружи – глухо. Шаги иногда проходили по коридору, но создавалось впечатление, что шумы доходят до него с лагом, как если бы он находился в странной буферной зоне между двумя потоками времени. Ощущение было знакомое. Как в детстве, когда он лежал в комнате и слушал, как за стеной мать разговаривает по телефону, и иногда слова догоняли друг друга не в том порядке.

Он нашёл глазами кнопку вызова – круглая, с вытертым рисунком колокольчика. Протянул руку. Светодиод над кнопкой вспыхнул зелёным ещё до того, как он дотронулся. Он остановился. Палец застыл в воздухе. Свет моргнул ещё раз и погас. Будто система уже поняла его намерение и передумала реагировать.

– Не надо, – сказал он пустой комнате. – Я просто проверял.

Он всё-таки нажал, уже из принципа. На этот раз свет загорелся с небольшой задержкой. В коридоре что-то пискнуло. Через минуту (или пять – периоды стали ненадёжными) дверь чуть приоткрылась, и в щель заглянула та же медсестра, что привела его к доктору.

– Всё в порядке? – спросила она.

– Я хотел узнать… – он поискал подходящее слово. – Который сейчас… день?

Она посмотрела на него, потом на своё запястье. На часы. Он машинально тоже посмотрел. На её циферблате было двадцать пятое число. На невидимой панели над её головой – двадцать второе. Он видел обе цифры одновременно, как два наложенных слоя.

– Вторник, – сказала она после недолгой паузы. – По расписанию. – И, подумав, добавила: – После инцидента мы стараемся меньше смотреть на числа. Они… – она поморщилась, – …нервируют.

– Я мешаю? – спросил он, вдруг ощущая себя источником не только аномалий, но и бытового неудобства.

– Пока нет, – честно ответила она. – Если будете… – она поискала эвфемизм и не нашла, – …сбоить, позовите. – И закрыла дверь чуть быстрее, чем следовало, словно боялась, что из щели вместе с его голосом просочится что-то ещё.

Он остался один. Опять. Время в комнате поведало себя странно: то растягивалось, то сжималось. Пять минут могли ощущаться часом, час – минутой. Он попытался вспомнить, как пережидал такие периоды раньше. В старом отделе у него был метод: разглядывать стены, искать на них несуществующие узоры, пока мозг не успокаивался. Здесь узор был задан явно: сеть трещин в краске, пузыри клея под фотообоем, рисунок светотени от решётки на окне. Все они складывались в одну и ту же схему – узлы и линии. Сеть.

Он поймал себя на том, что мысленно соединяет точки: угол окна с пятном на потолке, затем – с кнопкой вызова, затем – с блокнотом в тумбочке. Получался треугольник. Если добавить считыватель «Синхрона» за дверью, – четырёхугольник. В центре, как ни крути, оказывался он.

Он поднялся и зашагал по комнате – от стены к стене. Пять шагов туда, пять обратно. На пятом шаге каждый раз что-то странно происходило: пол либо отзывался чуть глухим звуком, либо наоборот – звенел так, будто под линолеумом пустота. В одной из версий этих шагов он спотыкался, в другой – нет. Он остановился, посмотрел на свои ноги, вспомнил, как ходил по коридорам подземного уровня «Хронос», слушая, как под подошвой гудит энергия.

Он пошёл в маленький санузел, прячущийся за боковой дверцей. Там было зеркало. Наконец-то. Настоящее, заслуженное зеркало, во весь узкий простенок над раковиной. Лампочка сверху мигнула, приветствуя его появления, и загорелась. В отражении стоял мужчина в больничной рубахе, бледный, с тонкой щетиной и глазами, в которых усталость пыталась победить удивление. Ничего необычного. Почти.

Он подался ближе. Уперся руками по обе стороны раковины. Взгляд в упор. На секунду мир стабилизировался: он и отражение дышали в такт, моргали одновременно. Потом лампа сверху дёрнулась. Вспыхнула ярче, затем тусклее. И в этой нерешительности света отражение вдруг чуть-чуть опередило его. Сначала приподнялась его правая бровь – в стекле. Потом – в реальности. Отражённый уголок губ дрогнул на долю секунды раньше, чем он почувствовал это движение на своём лице. Мартин застыл, проверяя, шутка ли это восприятия. Шуткой не пахло.

– Ну, здравствуй, – тихо сказал он, не совсем понимая, к кому обращается.

В зеркале губы шевельнулись синхронно. Но голос, который отозвался, был не его. Или не только его.

«Ты вернулся не туда», – сказал этот голос у него в голове. Он не был записан. Не звучал в воздухе. Он был как субтитр к отражению, который слышишь глазами.

Мартин не вздрогнул. Не потому что был смелым, а потому что организм уже достиг такого уровня усталости, когда рефлексы притупляются. Он просто посмотрел внимательнее. Лицо в зеркале было всё тем же. Только в самой глубине зрачков, там, где обычно прячется личное, мелькнул какой-то другой свет. Как вспышка в тоннеле.

«Это не ты», – сказал другой голос. Более приземлённый, похожий на его собственный. – «Это просто мозг, который решил, что ему скучно».

Он закрыл глаза. Открыл. Отражение опять стало послушным. Лампа гудела, кран чуть подтекал – на дне раковины набралось три капли. Одна, вторая, третья. Они дрожали, отражая кусочек его подбородка. В каждой он был чуть разным.

– Хватит, – сказал он себе, отвернувшись.

На выходе из санузла он заметил, что фотообой изменился ещё раз. Теперь на горизонте было два солнца. Одно – чуть выше, другое – ниже, краснее. Он прищурился. Подошёл ближе. Провёл пальцем. Плёнка шуршала, изображение не двигалось. Возможно, так и было нарисовано изначально. Возможно – нет.

Он вернулся к кровати, лёг, не накрываясь. На голую кожу лёг воздух – прохладный, с примесью того запаха, который он уже научился узнавать в подобных местах: антисептик, человеческий пот, бумаги, старый пластик. И ещё – что-то металлическое, как от слишком долго работавшего двигателя. Сердце здания, где-то глубоко внутри, продолжало крутить свои шестерёнки, несмотря на то, что три года назад ему официально поставили крест.

«Я в мёртвом сердце, которое ещё бьётся», – подумал он. «И сам – по документам – мёртвое сердце, которое тоже ещё бьётся». Они с этим местом были похожи больше, чем хотелось.

Он закрыл глаза. На этот раз тьма была менее вязкой. В ней не сразу полезли лица. Сначала – линии. Белые на чёрном. Схемы. Нервная система города, метро, телефонные провода, волокна оптики, по которым бегут чужие голоса. Всё это сворачивалось в один узел. В центре узла – крошечная точка. Кто-то писал возле неё: «Субъект 01». Кто-то – «Лисов». Кто-то – «Интерфейс». Кто-то – «Ошибка».

Он не знал, сколько пролежал так – минуту, час или три года. Время в новой жизни не спешило представляться. Где-то вдалеке хлопнула дверь, потом ещё одна. Кто-то засмеялся. Кто-то поругался вполголоса. Здание жило привычной жизнью учреждения, где очереди, отчёты и усталые люди. Всё это накладывалось на другой слой – тот, где в его подвалах стояли машины, жующие чужие секунды.

Он почти провалился в сон, когда за окном вдруг что-то сверкнуло. Не молния – небо над узкой щелью было чистым, без грозы. Скорее отражение фар или рекламы. Он приподнялся на локте. Подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу.

Снаружи – двор. Асфальт, мусорные баки, металлическая лестница, ведущая на аварийный выход. Над дальней стеной – обрезанный кусок неоновой вывески. Только последние буквы: «…NOS». Оно мигало. Иногда – «…NO», иногда – «…OS», иногда – «…N…». В одной версии вспышки он ясно прочёл знакомое: «HroNos». В другой – «hONos». В третьей – «Нос». Собачий, человеческий – неважно. Всем этим мира укороченных надписей был одинаково нелеп.