Рейн Карвик – Синхрон (страница 17)

Вопрос прозвучал почти буднично.

– Зависит от того, какой экран вы читаете, – ответил Мартин. – Здесь я, кажется, уже трое.

Мужчина хмыкнул.

– А у меня всего один, – сказал он, чуть с грустью. – Жена. Погибла. – Он кивнул на обелиск. – Тут её тоже дважды, кстати. В одном – погибла в тридцать девять, в другом – в сорок два. Я посчитал. – Он усмехнулся криво. – Три года разницы на бумаге. А для меня – она всё равно ушла тогда, когда ушла. И никакая зараза это не перепишет.

Он говорил без злобы, как человек, который уже поссорился с календарём и вышел победителем – в своём маленьком круге.

– Нам говорили, – продолжил он после короткой паузы, – что этот реестр сделан, чтобы «примирить версии». – Он показал два пальца, в воздухе, как кавычки. – А по мне, так он только напоминает каждый раз, что никто так и не решился выбрать.

Он отступил, давая место другим, и пошёл к обелиску, к стеклу, в котором, возможно, отражался его единственный, неоспариваемый личный «до» и «после».

Мартин остался у панели. Внизу экрана, под биографиями, мелькнули маленькие кнопки: «Родственники», «Свидетельства», «Документы». Он ткнул «Родственники», почти не надеясь – просто потому, что пальцу было куда двигаться.

Система послушно раскрыла новый блок. «Связанные записи», – сказала подпись. В списке, среди других фамилий, он увидел ту, от которой веяло другим временем: «Лисова Н.А. – статус: мать. Статус жизни:…» – тут цифры и буквы начали плавиться на глазах. Сначала было: «жива, получает компенсацию». На его глазах текст дернулся, стал: «умерла, дата смерти 2024». Ещё рывок – «данные уточняются».

Он вцепился пальцами в край панели, чтобы не ткнуть туда ещё раз. Экран слегка задрожал, будто почувствовал его напряжение.

В одной версии мира его мать лежит в палате, смотрит в потолок, иногда узнаёт его, иногда – нет. В другой – её записали в список жертв, как «пожилую женщину, не выдержавшую последствий временного стресса». В третьей – она ещё даже не дожила до этого возраста. Мемориал честно показывал все три, потому что не мог удалить ни одну. Ему было всё равно, что человек между этими строками стоит сейчас в плотной, холодной тени обелиска и впервые за день действительно чувствует, как из-под ног уходит время. Как грунт.

«Я должен проверить», – сказал один голос. «Я не должен проверять», – сказал другой.

В той жизни, которую можно назвать «ещё не до конца прожитой», я так и не поехал к ней сразу. Я зачем-то сначала пошёл в отдел, на работу, в «Хронос», решил, что всё это «надо оформить». Мать подождёт. Время подождёт. Мне казалось, у меня ещё есть и то, и другое.

Он резко отдёрнул руку от панели, словно от горячего. На экране мелькнуло: «Сессия завершена. Спасибо, что доверяете нам свои воспоминания». Последняя фраза выглядела особенно издевательской.

К панели тут же придвинулся подросток с капюшоном. «О, давай твоего деда поищем», – сказал он подружке. Их пальцы забегали по экрану, уже стирая его присутствие. Мемориал жадно принимал новые запросы.

Он отошёл на шаг, потом ещё. Обелиск сверху вниз был покрыт тонкими, едва заметными линиями – как трещинами в льду. По этим линиям бегали световые импульсы, соединяя имена, даты, события. Сеть. Каждый «герой», каждая «жертва», каждый «частично виновный» был узлом. В одном из пересечений, где линии сливались и путались, маленькими буквами мерцало «LISOV.M». Если приглядеться, эта подпись двоилась. В одном слое она была чёткой, в другом – размытой.

Площадь жила своим поздним днём. Слева – здание администрации, там, где когда-то заседали комиссии по каким-то совсем другим поводам. Теперь на фасаде висел огромный баннер: «Город помнит. Город благодарит. Город прощает». Под каждым глаголом – маленький знак «*». Внизу, мелким шрифтом, пояснение: «*при наличии подтверждённых данных».

Он усмехнулся. Память с оговорками. Прощение – при наличии документов.

На ступенях администрации трое мужчин в строгих костюмах курили, сбившись в маленький треугольник. Один держал планшет, другие заглядывали. Мартин по привычке уловил обрывки.

– …говорю тебе, опять всплыл в системе.

– Да быть не может. Его же…

– Доктор этот, Малышев, прислал пометку: «активность зафиксирована».

– Какой к чёрту «активность», он по всем базам…

Он не стал подходить ближе. Он уже знал, что их разговор кончится так же, как всегда: испуганным шёпотом про «информационный шум» и «ошибку синхронизации». Ему не хотелось снова слышать собственную фамилию из чужих ртов с таким выражением, будто речь о вирусе.

С другой стороны площади, возле фонтанчика (этот хотя бы работал), стояла группа подростков с камерами. Один девчонки вслух читала что-то с планшета:

– «…и тогда следователь Лисов, понимая, что другого выхода нет, отдал свой временной ресурс системе, отмотав собственную жизнь назад…» – Она сморщилась. – Фу, какая пафосная фигня.

– Да это фанфик, – отмахнулся парень. – Тут ещё вторая часть, где он оказывается в детстве и всё делает правильно.

– А в другом пишут, что он сбежал, – вмешалась третья. – Что его вообще не нашли. Типа «призрак в сети».

– Призрак в сети круче, – авторитетно сказал парень с камерой. – Я про это ролик делаю.

– А я, – тихо сказал он сам себе, – пока что просто человек, который замёрз.

Ветер доносил куски чужих версий его жизни. Одни – романтизированные, другие – демонизированные. Город оказался идеальным писателем фанфиков: он не мог успокоиться, пока не перепробовал все варианты сюжета. В какой-то из них он был мучеником. В другой – злодеем. В третьей – NPC, технической ошибкой в чужой игре.

Сеть помнит. Но сеть не обязана быть честной.

Он поймал своё отражение в покрытой пылью витрине сувенирного киоска. Там продавали часы – дешёвые, с логотипом города, с выгравированными датами. На одних было: «Мы пережили 12.04.2022», на других – «Моё время – мой город», на третьих – просто циферблат без цифр, только стрелки, крутящиеся вразнобой. За стеклом он увидел себя, стоящего среди этих сувениров. Как экспонат.

В отражении кто-то подошёл к нему слева. Он уже не удивлялся, поэтому повернулся спокойно.

Мужчина лет тридцати, аккуратный, в мягком пальто, с портфелем. Лицо – такое, которое могло работать в банке, в школе, в отделе кадров. В руках – папка, из которой торчал край официального бланка. Взгляд – усталый, но внимательный.

– Простите, – сказал он. – Можно вопрос?

– Попробуйте, – ответил Мартин.

– Вы… – мужчина запнулся. – Вы – тот самый Лисов?

Фраза снова. Как заезженная пластинка. Он кивнул. Мужчина отвёл взгляд на секунду, словно собрался с духом.

– Я… – он выдохнул. – Я работаю в архиве реестра. – Он показал краем папки герб, штамп. – Каждый день вижу вашу карточку. Три месяца назад мне поручили «привести её в соответствие». – Он усмехнулся одними уголками губ. – Я до сих пор не знаю, с чем.

– И? – спросил Мартин.

– И… – мужчина пожал плечами. – Я почти разделся. Не в прямом смысле. – Он поискал слова. – Знаете, когда тебе говорят: «Выбери один вариант правды, а остальные удали», – это вроде бы работа. Но когда ты читаешь десять протоколов, двадцать свидетельств, сто комментариев… – он покачал головой. – В одной версии вы спасли мою двоюродную сестру. В другой – из-за вас мой отец застрял в петле на шесть часов. Я не знаю, кто из них «прав». Они оба живут с этим.

Мартин молчал. Что тут скажешь? «Извините, что разочаровал ваш рабочий день»?

– Я пытался, – продолжил архивист. – Составить «среднюю». Как нам учили. Типа: «по совокупности данных вероятнее всего, что…» – он сделал неопределённый жест. – Но каждый раз, когда я нажимал «сохранить», система… – он поморщился, – …сбой. «Ошибка синхронизации». Или вылет. Или коррапт файла. – Он посмотрел прямо. – Такое ощущение, что она сама не хочет, чтобы вас свернули в одну строчку.

– Я думал, – тихо сказал Мартин, – это люди не хотят.

– Люди тоже, – согласился тот. – Но сеть… – он кивнул на обелиск, на провода над площадью, на телефоны в руках прохожих, – …она как будто сопротивляется. Как будто ей нужен кто-то, кто остаётся… – он поискал слово, – …незакрытым делом.

«Хронофаг», – снова шевельнулось внутри. Не чудовище, а то, что переваривает память, оставляя не до конца усвоенные куски.

– Я сегодня утром получил уведомление, – добавил архивист. – «Карточка LISOV.M обновлена». Я подумал: опять что-то поправили наверху. А теперь… – он развёл руками. – Я вас вижу. Вы ходите по площади, как живой. – В взгляд его вдруг прорезался страх, тот самый, глубокий. – Если я сейчас вернусь и отмечу вас как «живого», у меня рухнет пол-базы. Пойдут цепочки изменений: выплаты, статусы, дела. – Он замолчал. – Если отмечу как «мертвого»… – он пожал плечами. – Мне будет страшно за зеркало.

– Вы хотите, чтобы я сказал, что вам делать? – спросил Мартин. – С моей карточкой?

– Я хочу… – с неожиданной искренностью сказал тот, – чтобы кто-нибудь в этом городе наконец сказал мне, что правда. Хоть по одному пункту. – И после паузы, уже почти шёпотом: – Но, кажется, самое честное – оставить всё, как есть. Вопросом.

Они стояли молча. Площадь жила, обелиск тихо шуршал потоками света. В отражении стекла киоска они выглядели как два человека, случайно задержавшихся у витрины. В другом слое – как два элемента схемы: узел и тот, кто пытается его описать.