Рейн Карвик – Нерв памяти (страница 1)

Рейн Карвик

Нерв памяти

Глава 1. Осадок после шторма

Ночь уже отступила, но город не спешил становиться светлее. Утро здесь больше походило на выцветшую копию ночи: чуть менее чёрный асфальт, чуточку прозрачнее туман между домами, свет, который не рассеивает тьму, а только подчёркивает её слой за слоем.

Рэй проснулся от собственного дыхания. Оно было слишком громким в тишине комнаты, будто кто-то пустил в его грудную клетку старый вентилятор. Лёгкие работали ровно, сердце билось без сбоев – врачи были бы довольны. Только врачи сюда больше не приходили, и это было самым здоровым фактом в его жизни.

Он лежал на спине, глядя в потолок – тускло-серый, с разводами от старых протечек. Одна из них напоминала размытую карту побережья, и каждое утро он машинально искал взглядом знакомый изгиб «береговой линии». Проверка: мир ещё на месте. Потолок там, где был. Трещина не поползла дальше. Никаких новых континентов.

Рука сама нашла путь к коже. Пальцы, чуть неуверенные после сна, провели вдоль ребра – по тому месту, где под тонкой тканью футболки ощущалась шершавость шрама. Не сразу, не всем телом – сначала маленькие островки плотной ткани, как слёжившийся песок под пальцами. Потом – общая линия. Узор, который когда-то прожёг его изнутри, теперь застыл, выцветший, сжавшийся до тусклой дорожки. Но он был.

Иногда по ней пробегало странное покалывание – как будто кто-то вспоминал о нём на другом конце оборванного провода. Сегодня кожи молчала. Просто шрам. Просто плоть, которая когда-то решила, что ей мало быть только плотью.

Рэй убрал руку и сел. В комнате было прохладно: батареи в этом доме работали по своему, нечеловеческому расписанию. Стены – голый бетон, местами замазанная штукатурка, стул, стол, узкая кровать, металлический шкаф, который скрипел так, будто помнил предыдущих жильцов поимённо. Окно – одно, в полстены, с видом на окраину, где город переставал притворяться цивилизованным и снова становился тем, чем был всегда: скоплением металла, бетона и нервных окончаний.

Он посидел пару секунд, пока голова догоняла тело. Усталость не ушла с ночи; она и не собиралась. Она стала фоном, как шум вентиляции, который замечаешь только когда он внезапно выключается. С тех пор, как его официально записали в «инвалиды после техногенной аварии», внутри ничего не изменилось, кроме формулировок в справках. Люди любят бумажные диагнозы; они позволяют завернуть чужую боль в аккуратную папку и поставить на полку.

На его полках стояло только пару старых книг и коробка с медикаментами, половина из которых давно просрочена. Всё остальное он выбросил или не успел завести.

Он поднялся, босиком дошёл до окна. Стёкла были запотевшими изнутри; город снаружи выглядел как аквариум со старой водой. Рэй ладонью протёр круг обзора и уставился вниз.

Окраина тянулась в обе стороны, как шрам по телу мегаполиса. Слева – мёртвый квартал, где до сих пор не включали свет: после импульса там сгорело слишком много всего сразу. Официальная версия – «ремонт сетей», по факту – удобный забытый угол, куда сбрасывали всё, что не вписывалось в новую схему.

Здания там стояли темнее остальных, как выгоревшие зубы. В некоторых окнах до сих пор пульсировали остатки старых биоинтерфейсов, но не живым светом, а странной, удушливой фосфорной рябью. Их никто не отключал – просто не трогали, как не трогают старые шрамы: вдруг ещё пригодятся.

Правее начиналось что-то вроде попытки благоустройства. Новые биоструктуры – не те гладкие, стерильные поверхности, к которым привыкли чиновники, а грубые наросты органического материала, «садики» на стенах. Как если бы кто-то разлил по фасадам вязкий зелёный раствор, и он нашёл в бетоне удобную почву. В одном месте целый подъезд был оброс полупрозрачными сотами, внутри которых шевелилось тусклое желтоватое что-то. Официально это были фильтры воздуха, выращенные по контракту городской службы экологии. Неофициально – часть той же сети, которую теперь все делали вид, что не видят.

Между двумя кварталами пролегала полузаброшенная станция – кусок старой транспортной линии, сорванной импульсом с привычного ритма. Колея давно заржавела, платформы облупились, навесы поехали в сторону, как сломанные ребра. Часть конструкций так и осталась впаянной в землю, часть – сняли и увезли куда-то ближе к центру, в более приличные проекты. То, что осталось, стало естественной площадкой для местных подростков. Город создавал себе детские площадки из останков собственной инфраструктуры – экономия бюджета и воспитание в духе реализма.

Рэй смотрел на эту станцию каждое утро. Она была для него чем-то вроде барометра. Если там было пусто – день обещал быть спокойным, или хотя бы предсказуемым. Если мелькали фигуры – значит, дети выспались и решили снова проверить, насколько далеко можно зайти в разрушенный мир, пока взрослые заняты своими протоколами.

Сегодня на платформе уже копошились пятеро. Трое мальчишек, две девчонки – тощие, длинные, как недоросшие провода. Кто-то притащил старую панель от вагона, поставил её на ребро; она покачивалась, превращаясь то в импровизированную стенку для игр, то в щит от воображаемого обстрела. Один из мальчишек махал куском арматуры, изображая, судя по всему, древний меч. В их мире всё смешалось: старые легенды, фильмы, новости, слухи о том, как однажды «железо поехало крышей».

Он смотрел на них равнодушно и внимательно одновременно. Детские силуэты хорошо ложились на общий ландшафт; город будто специально подгонял под них свои развалины, чтобы не было слишком большой разницы между прошлым и будущим. Они казались частью декораций, а не отдельными существами. Это было удобно. Так меньше страшно.

Внизу, под станцией, в грязи блестели толстые кабели. Часть из них давно обрезали, но концы так и не изолировали. Они торчали наружу, как обнажённые нервы. Вчера ночью, когда Рэй никак не мог заснуть, ему показалось, что один из этих кабелей коротко вспыхнул – не от молнии, не от проходящего транспорта, которого здесь уже не было, а сам по себе. Вспышка была странной: слишком короткой для короткого замыкания и слишком организованной для хаоса. Она пробежала по изоляции, как нервный импульс, и исчезла, оставив послевкусие на сетчатке.

Он списал это на усталость. Глаза после всего видели то, чего не было, а кожа доводила спектакль до конца. Сети урезали, биоструктуры обрезали, протоколы переписали. То, что осталось, официально числилось «остаточными явлениями». Тело города, как и его собственное, должно было привыкнуть к новым шрамам.

Рэй разлепил взгляд от станции и прошёл на кухню – если так можно назвать угол комнаты с раковиной, маленькой плиткой и чайником, который не умел подключаться к сети и именно поэтому нравился ему больше других вещей в квартире. Чайник был старый, металлический, с ручкой, которая нагревалась чуть сильнее, чем хотелось бы. Он включил его вручную, механическим переключателем. Щелчок был громким в тишине.

Он избегал техники, которая «думала». После импульса ему выдали новый терминал – удобный, с мягким интерфейсом, способный синхронизироваться и с городскими системами, и с любыми нейросвязями. Он оставил коробку запечатанной в шкафу, сославшись на «посттравматический синдром». Психолог из отдела что-то записал в его личное дело, кивнул, выдал рекомендации и исчез. Никто не стал настаивать. Инвалид после техногенной аварии имел право быть странным.

На столе лежал старый, ноутбукообразный аппарат, который цеплялся к сети только через кабель и только по прямому запросу. Он не умел подстраиваться под настроение пользователя, не анализировал его дыхание, не измерял частоту морганий. Рэй пользовался им редко, как старой пишущей машинкой: когда обязательно нужно было оставить след в цифровом мире.

В остальные дни он предпочитал бумагу. Бумага не отвечала. Её максимум – молчать и желтеть.

Чайник зашумел. Тонко, предсказуемо. Рэй достал кружку, насыпал туда растворимый кофе из помятой банки. Настоящий, с запахом, который перекрикивал сырость комнаты. Он не включал новости. Экран, встроенный в стену по проекту какого-то оптимистичного архитектора, был заклеен изнутри куском изоляционной ленты. Под лентой панель продолжала мягко светиться, иногда дрожа остаточным сигналом, но пытаться прорваться сквозь клей не могла. И это устраивало обоих.

Официальные хроники последних месяцев напоминали хроники послевоенного времени: «адаптация инфраструктуры», «реорганизация сетевых протоколов», «временное ограничение доступа», «переоценка рисков биоинтеграции». Слово «Биосеть» на центральных каналах не употребляли. Его заменяли чем угодно – от «биоинформационных систем» до «инцидентов с умной средой». Как будто если не называть монстра по имени, он перестанет рваться сквозь стены.

Он отпил глоток. Кофе был горячим и грубым, как дешёвая ссора. Это помогало. Тело реагировало на простые сигналы честнее, чем на сложные. Обжечься проще, чем признать, что внутри всё ещё живёт что-то не до конца человеческое.

На кухонном подоконнике кто-то из прежних жильцов оставил старую рамку с выцветшей фотографией. На снимке – женщина и мужчина, которые могли быть кем угодно: родителями, супругами, чужими людьми на рекламном плакате. Их лица были чуть размыты, словно изображение когда-то пытались стереть, но не до конца. Рэй однажды попытался убрать рамку, но рука почему-то не поднялась. Теперь фотография стала частью интерьера, как трещина на потолке. Тень чужой жизни, которая давала ему удобное прикрытие: это – их квартира, не его. Он здесь временно. Он всегда – временно.