Рейн Карвик – Кожа данных (страница 24)
Здание отдела техно-аномалий выглядело так, будто город просто забыл его снести. Старая бетонная коробка с пристроенным стеклянным крылом – уродливый компромисс двух эпох. Никаких голограмм на фасаде, никакой сияющей корпоративной эстетики. Просто здание, которое существовало, потому что кому-то нужно было куда-то складывать то, что не укладывается в нормальные полицейские отделы.
Рэй припарковался на своём обычном месте, вышел из машины, почувствовал, как влажный воздух тут же облепил лицо. Он автоматически проверил рукав – чтобы убедиться, что он на месте, опущен, закрывает всё, что должен. Кожа под тканью отозвалась на движение лёгким, почти ласковым уколом тепла. Как напоминание: “Я здесь. Не забывай”.
– Даже не собираюсь, – пробормотал он, хотя это “не забывать” уже было больше похоже на навязчивость.
В холле пахло кондиционерами, которые безуспешно пытались бороться с климатом, дешёвым кофе из автомата и бумагой – да, её здесь всё ещё любили. Или, скорее, не могли от неё отказаться. Монитор на стойке приветливо мигнул, когда он приложил браслет, и город официально отметил: да, следователь Дуро пришёл на работу. Жив. Пока.
Коридоры были узкими, как будто здание всё время сжималось изнутри. Серые стены, редкие экраны с новостями, которые никто не смотрит, потому что эти новости всё равно приходят через тело города раньше, чем их успевают оформить в слова.
Он шёл и чувствовал, как вместе с шагами включается привычная структура дня. Сначала – планёрка. Потом – отчёты. Потом – либо пытаться что-то реально делать, либо изображать, что делаешь. В отделе техно-аномалий граница между этими двумя состояниями была размытой, как вода в отстойнике.
Когда он вошёл в свой отдел, атмосфера ударила в него так же привычно, как запах дома у тех, кто его ещё имеет. Маленькая комната, в которой было слишком много всего: столы, мониторы, разнокалиберные приборы неизвестного назначения, коробки с маркировкой “временно”, которые превращались в “навсегда”. На стене – доска, исписанная слоями маркера. Часть надписей стёрта, часть обведена кругами, часть просто оставлена как заброшенный язык чужой цивилизации.
– Дуро! – окликнул его Брант, один из редких людей в отделе, у которых всё ещё хватало энергии на интонации. – Ты смотри-ка, живой. Я уже начал думать, что тебя кто-нибудь съел из твоих любимых аномалий.
– Прости, разочарую, – Рэй повесил куртку на спинку стула. – Аномалии обычно предпочитают более сочных.
– Ага, – Брант усмехнулся. – И более глупых. У нас же, как обычно: или самое странное – к тебе, или то, что никому не нужно, – тоже к тебе.
– Отличная карьерная характеристика, спасибо.
Он сел, стараясь делать всё спокойно. Рука под тканью отозвалась на сгиб лёгким внутренним теплом. Не боль. Не зуд. Просто присутствие. Он чуть напряг плечи – автоматический жест, как будто можно было силой мышц прижать кожу обратно “к норме”.
Брант между тем уже рассказывал:
– Кессель будет через десять. Говорят, сегодня будет особенно “вдохновляющая” речь. Опять про бюджеты, про то, что “мы занимаемся не тем, чем надо”, и про то, что “общество должно чувствовать стабильность, а не читать про какие-то странные трупы”. Ты же знаешь его.
Рэй знал. Слишком хорошо.
Он включил терминал, вывел на экран список дел. Дело Вольфа всё ещё значилось открытым. Но рядом с ним уже красовалась отметка: “статус – предварительное закрытие, ожидает утверждения”. Это выглядело, как если бы кто-то аккуратно потянул за ниточку и начал постепенно затягивать мешок.
Он кликнул на дело, пролистал стандартные отчёты, фотографии, заключения. Всё выглядело официально. Неприлично официально. Протоколы говорили о воздействии химических веществ, возможной потере сознания, попадании тела в отстойник. Причина смерти – совпадала. Всё чисто. Всё логично. Только один раздел выглядел странно пустым.
Раздел про узор.
Фотографии были. Пара сухих фраз: “неустановленные кожные изменения, предположительно нанесённые механическим либо химическим способом”. Никакого упоминания о биокоде. Никаких слов вроде “структурированная эпидермальная перестройка”. Никаких “BIOME-MESH”.
Отчёт как будто смотрел ему в глаза и говорил: “Не смей”.
Не смей углубляться. Не смей выносить это наружу. Не смей заставлять систему объяснять то, что системе проще не видеть.
И в этот момент ему было особенно важно не выдать ни одной эмоции. Ни ухмылки, ни злости, ни даже интереса. Он просто кликнул “назад” и тихо закрыл дело.
Рука под рукавом отозвалась пульсом.
Он поймал себя на том, что инстинктивно отодвигает локоть ближе к телу, как если бы мог заслонить этот участок от всех взглядов в комнате. Хотя никто не смотрел. Никто не знает. Никому, кроме него, сейчас нет дела до его кожи.
И это – странным образом – было хуже.
Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Кессель. Его присутствие всегда ощущалось как изменение давления. Не потому, что он кричал. Он редко повышал голос. Просто он нес с собой атмосферу непреклонного упрямства старой школы и вечной усталости человека, который слишком долго держит крышку над кипящей кастрюлей.
– Доброе утро, – сказал он, хотя голос его не предполагал, что утро может быть добрым.
Мгновенно все сделали вид, что чем-то заняты. Кессель провёл взглядом по отделу, задержался на Рэе на секунду дольше, чем хотелось бы.
– Дуро, потом зайдёшь. – И добавил: – Ненадолго.
Рэй кивнул. Внутри что-то ухнуло. “Ненадолго” у Кесселя означало: либо выговор, либо решение, за которое тебе будет неловко благодарить.
Планёрка прошла так, как он и ожидал. Кессель говорил о бюджете. О давлении сверху. О статистике. О том, что город не любит “страшные истории”, особенно там, где они могут быть связаны с биологией. Что “нам нужно быть ответственнее в формулировках”. Что “не всё странное – преступление, иногда это просто плохое стечение обстоятельств”.
Слово “Биосеть” не прозвучало ни разу. Да и “узор” тоже.
Когда он закончил, в комнате повисло ощущение, словно всем выдали по маленькому кирпичу и сказали: “носите аккуратно, не роняйте”.
– Дуро, – сказал комиссар, – мой кабинет.
Он зашёл вслед за ним. Дверь закрылась мягко, но ощущение было такое, словно её пригвоздили.
Кабинет Кесселя не был роскошным. Скорее – функциональным. Стол, пара кресел, шкаф с папками. Никаких фотографий семьи. Только старый настенный экран, на котором сейчас был выключенный чёрный прямоугольник. Из окна – вид на кусок города, который не старался выглядеть красивым.
– Садись, – сказал Кессель.
Рэй сел. Спина – прямая. Руки – на подлокотниках. Рукав – опущен. Сердце – чуть быстрее нормы. Дыхание – под контролем. Он умел контролировать дыхание.
– Я буду краток, – начал комиссар, что всегда означало, что кратко не будет. – По делу Вольфа. Исключительно по формальной части… Дело будет закрыто.
Рэй молчал.
– Ты сделал свою работу. – Кессель смотрел прямо. – Мы проверили всё, что могли. Есть тело, есть причина смерти. Есть обстоятельства. Всё остальное – шум. Понимаешь?
Понимаю, хотел сказать Рэй.
Нет, ответила другая часть него.
– Понимаю, – произнёс он вслух ровным голосом.
Кессель кивнул, будто иного ответа он не ждал.
– Это не значит, что ты плохой следователь, – добавил он неожиданно мягче. – Это значит, что иногда работа – это закрывать то, что можно закрыть. А не превращать каждую странность в дело государственной важности.
“Особенно если эта странность пугает тех, кто выше тебя”, – мысленно добавил Рэй.
– Я не люблю… необъяснимое, – сказал Кессель, впервые за всё время позволив себе честность. – Оно делает людей нервными. А нервные люди – это хаос.
Он помолчал.
– Если ты хочешь копать дальше – неофициально, по вечерам, ради собственного любопытства… я не хочу этого знать.
И это было больше, чем он ожидал. И меньшим, чем хотелось бы.
– Понял, – сказал Рэй.
– Хорошо. – Кессель вздохнул, словно поставил точку в длинном предложении. – Можешь идти.
Он поднялся. На секунду ему показалось, что рукав вот-вот зацепится за край стола, сдвинется, и покраснение будет смотреть прямо на Кесселя, как маленький, наглый глаз. Но ткань осталась на месте. Рука – под контролем. Кожа —… не совсем.
Он вышёл, закрыл за собой дверь и на секунду остановился в коридоре. Мир за дверью казался ярче, чем внутри. И беднее. Потому что там всё теперь “закрыто”. А здесь – ещё нет.
Он вернулся к себе. Брант с интересом посмотрел на него.
– Ну? – спросил он. – Приговорили к скуке?
– Пока да, – кивнул Рэй.
– Сочувствую, – сказал Брант, и в его голосе не было сарказма. Только искреннее, профессиональное сочувствие: скука в этом отделе часто была страшнее странностей.
Рэй сел. Посидел так минуту, делая вид, что читает что-то на экране. На самом деле он прислушивался к телу. Рука под рукавом была слишком оживлённой, как сосед, который стучит по батарее, пока ты пытаешься сделать вид, что его не существует.
Он тихо выдохнул и включил личный терминал. Незаметно. Под столом. Вроде бы просто проверяет сообщения. На самом деле он открыл папку “Skin/Personal” и добавил туда ещё одну запись:
“Время: 09:12. Обстоятельство: разговор с начальством, формальное закрытие дела. Субъективно: участок кожи реагирует на стресс усиливающимся ощущением “присутствия”. Никаких визуальных изменений на данный момент.”