Рейчел Йодер – Ночная сучка (страница 40)

Это и значит быть животным – смотреть на другого и говорить: «Я настолько другой, что мы – часть друг друга. Вот моя кожа. Вот твоя. Мы собираемся под луной в теплой пещере, становимся единым, чтобы сохранить свое тепло. Мы вместе дышим и вместе смотрим сны. Так было всегда и так будет дальше. Мы поддерживаем друг в друге жизнь благодаря неразрывной линии единения».

Ванда Уайт – не человек. Ванда Уайт – место, где человек в конце концов оказывается.

Ночная Сучка, эта мать, стоит в темноте за тяжелым бархатным занавесом, вдыхая свой собственный запах, запах розового мускуса. Да, она здесь, в Ванде Уайт, в экстазе предвкушения, в ожидании, как она вознесется к тому, что находится за пределами этой тьмы и этой сцены – к неуязвимости, к воздуху, что-то в этом роде.

Скрип туго натянутого занавеса. Тьма и слабый свет. Она чувствует запах каждого, кто находится в этом зале.

Она здесь, на сцене, в темноте. Шерсть на ее спине встает дыбом. Она поднимает закрытые глаза к потолку и глубоко вдыхает. Волосы на ее лице мягко шевелятся на неуловимом ветру.

Вот она стоит, голая. Волосы падают ей на глаза и закрывают лицо. Ее раскрытые ладони обращены к публике.

Она начинает это представление, как начинает каждое, раскрывая пространство в груди, раскрывая рот, раскрывая единственный, безупречный канал между сердцем и голосом и издавая длинный, высокий вой, который эхом разносится по всему залу.

Кто-то ахает, когда свет вспыхивает сильнее. Она открывает глаза, но никого не видит. Она падает на четвереньки и бежит по сцене. Поворачивается и рычит на публику. Кто-то смеется. Кто-то подавляет крик.

На заднем плане начинает играть музыка, словно из давно забытого детского сна или кошмара. Скрипки набухают звуком. Трубы возвещают о начале чего-то, хотя зрители еще не знают, чего именно. Тимпан стучит: бабум, бабум, бабум. Сопрано прижимает ладони к груди и поет долгую песню, извилистую, как река, полную горя, полную любви. Она поет на немецком языке или на языке, который звучит как немецкий, но трудно сказать, о чем она поет. Публика представляет эту поющую женщину, ее тяжелую грудь, ее заплетенные в косы волосы. Они представляют ее, что наиболее необычно, на темной лужайке, где она разворачивает свою песню. Она босиком, и мягкая трава впивается в ее пальцы. Она поет, стоя под деревом с широкими ветвями, на котором гнездятся куры. На ней простое хлопковое фермерское платье. Каждый человек мысленно видит одну и ту же женщину, и каждый задается вопросом, кто она такая, что означает ее песня, и восхищается цыплятами на деревьях. Это лишь первая из многих уловок Ночной Сучки.

Она шагает по сцене, на заднем плане звучит музыка, зрители беспокоятся. Но конечно, больше всего их беспокоит сама художница. Они пришли посмотреть на нее. Они отдали свои кровно заработанные доллары, чтобы стать свидетелями такого зрелища, потому что – что это вообще такое? Это правда? Или это лишь розыгрыш? А о чем конкретно идет речь? Конечно, эта женщина существует, но как насчет ее волос? На голове, конечно, волосы настоящие, а на спине? Руках? Ногах?

Больше всего их тревожит то, как Ночная Сучка передвигается на четвереньках с подлинной грацией животного. Подобное они раньше видели только в фильмах ужасов или, если они не фанаты фильмов ужасов, в своих самых затаенных кошмарах. Способен ли человек двигаться, как эта женщина? Конечно, она училась технике танца или какой-нибудь новаторской современной практике? Конечно, она, должно быть, часами тренировалась, чтобы добиться нужных движений, этой пластики тела, этого инстинктивного осознания, того, как она наклоняет голову, чтобы вдохнуть воздух, как она приближается к зрителям, а затем с легкостью разворачивается и вновь исчезает в тени?

После спектакля публика собирается у входа в театр и обсуждает, что кролики, которые появились на сцене вскоре после того, как заиграла музыка, наверняка выпрыгнули из чернильно-черных теней и пробрались к свету, чтобы смотреть и мягко подергиваться. Все согласны с тем, что здесь нет никакой магии, что должно быть разумное объяснение этим кроликам, поскольку никто пока не может принять того, что в глубине души очень верно чувствует: кролики появились на сцене необычным способом. Еще страшнее то, о чем зрители будут думать позже, уже лежа в кроватях: откуда явились животные? Вот что их так беспокоило. Были ли они настоящими существами, такими же, каких можно встретить во время обычной, неторопливой прогулки по лесу? И жили ли в лесу эти кролики, грызли ли цветы, чтобы вдруг исчезнуть и появиться там, на сцене? А если они пришли не из леса, то что они такое? Из чего сделаны? А кто их сделал? От этих вопросов зрителям хотелось плакать, но вместо того они проваливались в беспокойный сон и мучились им всю ночь.

Да, кролики были интригой. Во всех обзорах на представление Ночной Сучки сообщалось о них, но ни в одном не упоминалась босоногая певица под деревом – так называемое коллективное видение всей аудитории. Писать о нем было бы спойлером.

Итак, на сцену выходят кролики, сначала один, потом несколько, потом еще штук двенадцать. Некоторые съеживаются возле лесного фона. Другие, кажется, того и гляди прыгнут прямо в зал, так близко они к краю сцены. Ночная Сучка тем временем ждет, неподвижная, как тьма вокруг нее. Видна каждая ее мышца, ее напряжение, ожидание, начертанное на ее теле.

Маленькие груды костей, сверкающих золотом, усеивают темную сцену. Ночная Сучка стоит в центре и вскидывает вверх руки. Медленно, по мере того как музыка затихает и по залу разносятся глухие низкие ноты, она поднимает ладони, будто дирижируя самым медленным и самым тихим оркестром из всех, что только можно себе представить. Когда ее руки всплывают выше и выше, груды костей сдвигаются и мерцают, а золотое покрытие ловит свет прожектора и отражает его в миллионе блестящих осколков. Кролики в страхе прыгают за сцену, а кости поднимаются, словно на веревочках, как будто они какие-то потусторонние марионетки-зомби, хотя зрители не видят ни веревок, ни механизмов, как бы пристально они ни прищуривались, как бы тщательно они ни смотрели. Кости принимают форму мелких животных, хотя и необычных. Этот койот с длинными ушами напоминает лугового кролика. Другой похож на оленя, но с крошечной кошачьей головой. Еще один, с задними лапами кролика и разветвленными рогами, никак не мог бы существовать в природе. Тем не менее все кости обладают природными качествами, скажут потом зрители. Даже логическими качествами. Они имеют смысл в мире Ночной Сучки – их легкие, деликатные движения, их головы, которые поворачиваются туда-сюда, маленькие осторожные шаги, то, как они падают на пол и сами себя воссоздают, словно посредством божественной силы.

После этого Ночная Сучка и скелеты животных исполняют сверхъестественный танец – «волшебную охоту», как называют его критики. Она по очереди движется в такт каждому из позолоченных скелетов, а потом нападает на них, и все это в ритме низких частот, мрачной музыки. Зрители сообщают, что могли бы смотреть представление бесконечно, настолько они в восторге от движений женщины и костей – которые, кажется, без особых усилий плавают по сцене сами по себе, как она это сделала? – настолько они ошеломлены зрелищем, настолько озадачены тем, что они видели, и неспособны отделить реальность от артистизма.

В ту ночь все они ждали того, что будет дальше, потому что, конечно, слышали, что должно было случиться. Теперь о шоу писали и освещали, критиковали, анализировали, осуждали и рассматривали со всех возможных сторон критики, писатели, зоозащитники и общественность в целом. И хотя было действительно немного неправильно идентифицировать Ночную Сучку просто по ее убийству кроликов в реальном времени на сцене, она была наиболее известна именно этим, следует отметить, что было так много других аспектов выступления, гораздо более интересных и своеобразных. И вот, после своего танца с костями она гоняется за кроликами, теперь скрытыми в тени; сама охота странно прекрасна, опьяняющая даже в тот момент, когда она набрасывается и сжимает зверька зубами, трясет и трясет, пока он безвольно не повиснет у нее во рту. В театре тишина, мертвая тишина, она кладет неподвижного зверька на сцену и смотрит на зрителей. Она рычит, и им становится не по себе. Кажется, теперь она охотится за ними. Несколько человек медленно поднимаются и выходят из зала. На миг повисает тишина, а затем начинается столпотворение, когда Ночная Сучка выпрыгивает в зал, а зрители вскакивают со своих мест и, крича, бросаются врассыпную.

Некоторые зрители сообщают, что их необъяснимым образом загнали в лесную зону, где настолько густая листва и гроздья винограда, что трудно понять, созданы ли они самой художницей или это пространственно-временна́я аномалия, которая возникает лишь на время выступления и тут же исчезает. Потом, по словам одних, они наткнулись на логово матерей-оборотней, которые с радостью их встретили и накормили изумительным супом. Другие сообщают, что встретили чудесных женщин-птиц с удивительными крыльями, которые научили их летать, и таким образом они покинули театр. Третьи говорят о женщинах, которые появлялись и исчезали по их собственному желанию, как божественные призраки, и вызывали у зрителей настолько острое чувство единения, что они плакали и падали к ногам этих женщин.