Рейчел Йодер – Ночная сучка (страница 12)

Тебя только что подстригли? спросила она собаку, и та в ответ лизнула ее в шею, потом в ладонь. Она притянула ретривера к себе, обняла, зарывшись лицом в мех, пахнущий клубникой и мылом. Клубника! – воскликнула она, поглаживая голову собаки, глядя в ласковые глаза. Какая чудесная, милая, идеальная собака. Ретривер улыбнулся, и она увидела в его глазах что-то знакомое. Она прищурилась, наклонила голову и пробормотала: господи, я тебя знаю?

Собака легонько прикусила руку матери и потянула ее с крыльца, с лужайки, в сторону тротуара.

Пойдем, словно говорил ретривер. Зубы чуть впились в руку матери, и она подумала, что он хочет по-настоящему сильно ее укусить.

Но куда я пойду? – рассеянно думала она. Куда собака может меня отвести? К ней домой? К широкому полю, поросшему мягкой зеленой травой, по которой мы могли бы бегать, бегать и бегать, чувствуя всю мощь наших тел, крови, текущей по венам, наши мышцы и связки, глубину наших легких, и где нам откроется целое небо, в место, где нет людей, лишь биение и напор жизни, жизни, жизни?

Она позволила собаке вести себя и побрела по лужайке. День становился медленнее, казался сном наяву.

Мальчик лежал на спине в длинной зеленой траве перед домом, колли и гончая – по обе стороны от него. Колли положила лапу ему на грудь, на то самое место, куда мать клала ладонь, чтобы он быстрее заснул. Длинное ухо собаки качнулось; казалось, она что-то шепчет мальчику на ухо. Может быть, сказку. Или колыбельную.

Да ведь они укладывают его спать, подумала мать.

Как мило.

Когда она проходила мимо них, колли и бассет посмотрели ей в глаза и кивнули.

Они словно говорили ей, что все будет хорошо. Все правильно. Ретривер снова потянул ее за руку, уводя прочь от дома, мальчика и жизни, которую она хотела и вместе с тем не хотела.

Над головой вскрикнула птица, резко и пронзительно, и мать вздрогнула. Она посмотрела на ретривера, на сына, на других собак. В ужасе выдернув руку из пасти ретривера, она рванулась к зачарованному сыну, стала отгонять собак.

Кыш! кричала она, размахивая руками. Идите домой!

Собаки побрели прочь, на прощание взглянув на нее своими большими грустными глазами. Плохие собаки, сказала она, уходите. А потом, не понимая, что творит, она запрокинула голову и завыла, и в этом вое было все: убийственный гнев и радость утра, богатство золотого солнечного света, бессонные ночи, накопленные за два с лишним года, ее одиночество, ее уродливые желания, шелковистость волос ее сына – все вылилось наружу в одном душераздирающем вое. Собаки замерли посреди улицы, чтобы прислушаться, а когда она замолчала, помчались обратно, туда, откуда пришли.

Стая собак? спросил муж в телефон. Был поздний вечер понедельника, мальчик лежал в кровати, и она, испуганная, плакала.

Я покрываюсь шерстью, у меня растет хвост, а тут еще эти собаки, всхлипнула она. Я и собак-то никогда не любила, а теперь хочу свою.

Солнышко, буднично сказал он, и она услышала на заднем фоне новости по телевизору. Уверен, это всего лишь гормональный дисбаланс. Ты уже записалась к врачу?

Нет, ответила она и высморкалась. Ей не хотелось идти к врачу, слушать, что все в порядке, что проблемы – лишь в ее голове. Ничего не было в порядке. Вот что она пыталась доказать с той самой ночи, когда проснулась в бешенстве и до сих пор была в бешенстве. Все было не в порядке, как бы ей ни пытались доказать, что все наладится, что ей нужно только успокоиться и перестать злиться, что она должна быть благодарна и счастлива, что счастье – это выбор, что она хочет слишком многого сразу.

Но к ее тревогам добавилось беспокойство по поводу странной теории, которая, несмотря на все попытки сопротивляться, формировалась в ее голове: что золотистый ретривер и Большая Блондинка – оба безукоризненно ухоженные, оба полные сил и жизнелюбия, оба необъяснимо пахнущие клубникой – одно и то же существо.

Слушай, если они вернутся, позвони в отдел по контролю за животными, сказал ее муж с набитым ртом – видимо, заказал еду в номер. Она представила себе теплый брауни с идеальным шариком ванильного мороженого и горячей помадкой.

Ты там что, ешь? спросила она.

Не играй с ними, велел он. Ради бога, не приманивай их.

Ладно, ответила она и потом какое-то время молчала.

Ты злишься? спросил он.

Просто хочу спать, ответила она и положила трубку слишком быстро, но не так быстро, чтобы он мог ее в чем-то заподозрить и у нее не получилось бы уверенно отрицать.

Она почистила зубы, умылась, велела себе перестать реветь, собраться. Ты взрослый человек, сказала она себе, чистя зубы нитью – самое взрослое занятие, какое только она могла придумать. Это жизнь. Вот и живи. Но как ни старалась, она не могла выбросить из головы мучившие ее простые вопросы. Почему ее муж не может сказать что-нибудь ласковое, успокаивающее – «Сочувствую» или «Спасибо тебе за все»? Почему он не сумел усвоить транзакционные эмоциональные нормы обычного человеческого взаимодействия? Был ли он способен сопереживать, или он на самом деле был, как они иногда шутили, социопатом, только благодаря хорошему воспитанию никого не убивающим, лишь порой (постоянно) ранящим ее чувства? Она лежала в постели рядом с мальчиком и смотрела на нечеткие очертания предметов в темноте, на слабые пиксели потолка, на распахнутую угольно-черную пасть шкафа. Она жалела, что расплакалась в телефон. Возможно, если бы она говорила спокойно, муж отнесся бы к ней более серьезно. Чтобы он ее понял, нужен был другой подход, но она не смогла сохранить самообладание в такой поздний час, после такого странного дня в череде необычных дней.

Он не понял ничего – ни ее беспокойства и злости, ни того, почему эти собаки так ее взволновали. А ведь она даже ни слова не сказала о том, как себя чувствовала, когда ее позвал ретривер, когда ей показалось, что он с ней говорит – завораживая, успокаивая, будто понимал все ее тревоги, все желания и мучительную борьбу. Нет, не стоило и пытаться объяснить это мужу. Это подорвало бы остатки доверия, которые у него к ней осталось. Ее интуиция и чувства не имели для него никакого значения и, в сущности, казались ему чем-то невероятным. Это было точное слово – невероятный – что-то сродни сказкам, городским легендам, народным приметам, пришельцам, мифическим существам, бродящим по лесам; так что ее интуицию он сразу же сбросил со счетов, пусть даже интуиция была именно тем, что всегда вело ее вперед, светом, указывающим ей путь.

Она рылась в стопке детских книжек у кровати, пока в слабом свете ночника не нашла свой справочник и не открыла, несмотря на усталость, потому что Ванда Уайт, казалось, всегда находила точный отрывок, чтобы успокоить душу матери.

Ванда. Ванда. Как она мечтала встретиться с Вандой, расплакаться в ее пахнущую пудрой грудь и чтобы эта пожилая женщина гладила ее по волосам, чего никогда не делала ее собственная мать. Почувствовать себя младенцем, зарывшись в мягкость ее кардигана. Ощутить немного нежности… милая Ванда.

«В конце концов, – читала мать в темноте, удивляясь, как обострилось ее ночное зрение, – что может быть невероятнее, чем вытолкнуть маленького человечка из маленькой дырочки между ног или позволить незнакомцу в халате и маске разрезать вам живот и вытащить из него хнычущего окровавленного младенца? Обе эти мысли кажутся совершенно абсурдными, в них нельзя поверить, но нельзя и отрицать, потому что дети появляются именно так и такова фактическая реальность».

Мать замерла над книгой, в ее глазах стояли слезы. Резким движением она смахнула их.

Как будто книга была ее самым преданным другом. Как будто эти страницы видели ее сердце. Она продолжала читать:

«Невероятное не только заслуживает доверия, но и занимает абсолютно реальное место в мире. Я готова пойти как можно дальше с целью доказать, что невероятное – лишь еще один способ познания, организационный принцип, который не противоречит, а скорее сообщается с организующими парадигмами науки. Невероятное, хотя, возможно, и не передает откровенных истин, может сообщать истины более глубокие, если человек готов быть терпеливым, слушать, размышлять».

На следующее утро она проснулась с ощущением того, что невероятное в ней по-прежнему живо, и она им зачарована. Мать готовила мальчику завтрак, а потом, когда он попытался сам съесть йогурт, половиной перемазав лицо, а половиной выпачкав волосы, рассеянно мыла посуду, одержимая лишь одной мыслью: кто такая Ванда Уайт? Она представила себе кабинет Ванды в залитом солнцем университете, множество твидовых пиджаков и юбок, не слишком аккуратно развешанных в шкафу. Ковыряя вилкой кусок затвердевшего яичного желтка, она укреплялась в мысли, что Ванда Уайт не была замужем и очень хорошо сохранилась. Она всегда наносила солнцезащитный крем и любила есть овощи. Она была счастлива и довольна, путешествуя по миру, чтобы изучать существ, в которых никто не верил, а затем возвращаясь в университетский городок, чтобы проводить долгие тихие часы в кабинете, изучая свои записи и перерабатывая их во что-то серьезное и полезное. Возможно, среди своих она считалась чудачкой, а стипендию ей платили несерьезную. Хм, но тогда почему ее там держали? Ее труд был интереснее всех остальных научных трактатов на эту тему, вместе взятых, и более новаторским. Тогда почему я никогда о ней не слышала? – думала мать, пока мальчик кричал и хлопал в ладоши, разбрызгивая капли йогурта по без того грязному кухонному полу. Почему Ванда никогда не появлялась на утренних шоу? На Национальном общественном радио? В ленте новостей?