Рейчел Линн Соломон – Подкаст бывших (страница 9)

Сокращения. Вес этого слова приковывает меня к креслу. Он говорит о новой сетке передач, в то время как они уже запланировали сокращения?

– Черт, – говорит Доминик, и я с прищуром смотрю на Кента.

– То есть совещание было, по сути, возможностью для нас побороться за свои места? – спрашиваю я. – Без какого-либо предупреждения?

– И, к счастью для вас, вы, вполне вероятно, сумели сохранить свои места.

– К счастью для нас, – бормочет Доминик себе под нос. – Как же.

– Что насчет «Звуков Пьюджет»? – спрашиваю я. У меня перед глазами мелькают диаграммы. Я заранее знаю ответ; Кент мог бы с тем же успехом толкнуть стол мне в грудь. Я только сейчас поняла, что ради новой передачи придется прикончить Пало́мину.

– Мне очень жаль, Шай. Цифры не врут. У этого шоу самые низкие рейтинги, и нам придется его закрыть. Мне жаль это делать. Совет настаивал на этом несколько месяцев, и у меня связаны руки. Я собирался рассказать вам об этом с Паломой завтра.

– Что с ней будет?

– Ей предложат очень щедрую компенсацию, – говорит Кент. – Ужасно, что приходится так поступать. Терпеть не могу сокращения. Самая ужасная часть моей работы. Но неизбежная. – Его лицо светлеет. – Если вы согласитесь, я сделаю все что в моих силах, чтобы вы были счастливы. Вы даже сможете сами выбрать себе продюсера.

– Рути, – немедленно отвечаю я. – Это она придумала название.

– Отлично. Мне не хотелось ее увольнять, она славная. Хотите Рути – она ваша.

Доминик встает, вытягиваясь в полный рост.

– Совет директоров на это не подпишется.

– Я обо всем позабочусь, – говорит Кент. – Мне нужен ваш ответ к следующей пятнице – или я выдам вам обоим письма с блестящими рекомендациями и вы приступите к работе над своими резюме. – Его взгляд останавливается на Доминике. – Потому что несколько репортеров мне тоже придется сократить.

Доминик резко выдыхает, как после удара под дых. Я хочу ему посочувствовать. Я хочу посочувствовать Паломе и каждому, кто потеряет свою работу. Честное слово, хочу, но…

«Люди будут от тебя в восторге, Шай», – сказал Кент.

Они прислушаются.

Ко мне.

– Забудьте, – говорит Доминик, направляясь к двери с окаменевшими плечами. – Я в этом участвовать не буду.

5

Я провожу кисточкой по холсту и скептически перевожу взгляд с фотографии яблоневого сада на собственную живописную версию. Пара красных клякс, пара зеленых. Прямо скажем, не шедевр.

– А потом он, по сути, дал вам понять, что вы потеряете работу, если не станете ведущими? – спрашивает Амина, окуная кисточку в зеленую краску.

– Да. Жесть, правда?

Она низко присвистывает.

– Не просто жесть, а граничит с нарушением закона. Я должна обсудить это с друзьями из отдела кадров.

Мы на «Залейся краской» – ежемесячном вечере рисования в местном винном баре. Мы уже давно ходим сюда после работы, чтобы расслабиться, но у Амины получается гораздо лучше – я же, наоборот, увеличиваю уровень стресса. Парочка посредственных пейзажей с деревьями все-таки заняла место в комнате для гостей. Но кто ко мне приедет? Почему у меня вообще есть гостевая комната? Все, кого я знаю, живут в Сиэтле, но я просто не смогла придумать, что мне делать с третьей спальней.

– Все не совсем так, – настаиваю я. – Просто он правда волнуется за станцию. Но это в любом случае не важно, потому что Доминик отказался участвовать. – А это значит, что если он не передумает в течение десяти дней, то мы оба останемся без работы.

– Отстой. Мне очень жаль.

Я еще не успела по-настоящему осознать, что нас ждут сокращения. С момента встречи с Кентом прошло всего несколько часов, и я, наверное, еще цепляюсь за «Экс-просвет» как за спасательный круг. Мой шанс выйти в эфир и заняться чем-то новым, волнующим и принципиально незнакомым – в руках человека, который ясно дал понять, что не слишком-то меня жалует. И это чувство взаимно, но я бы перетерпела, если бы мне дали собственную передачу.

– Я тебя знаю, – продолжает Амина. – Ты ведь очень хочешь эту работу, да?

– Очень, очень хочу. – Я вздыхаю и окунаю кисточку в воду, а затем опускаю в голубую краску. Небо – уж его-то я, блядь, как-нибудь нарисую. И только когда я провожу кисточкой по холсту, я понимаю, что рубашка, которую сегодня надел Доминик, была того же цвета. – Это глупо, я понимаю. Я уже прикинула темы отдельных выпусков, а затем по дороге сюда начала думать о логотипе… но все это не имеет смысла.

– Эй. Это не глупо. – Она прикусывает нижнюю губу. – Но чисто гипотетически ты бы врала, верно? Разве это немного… не по-журналистски?

Я пользуюсь оправданием Кента:

– Это сторителлинг. Мы в каком-то смысле будем разыгрывать представление. Многие ведущие меняют свой характер в эфире. Никто не ведет себя в жизни так же, как на радио, – все это исключительно ради шоу. Ты специально создаешь образ, с которым слушатели могут соотнести себя.

– В таком случае это, наверное, правда имеет смысл, – говорит она, но ее тону не хватает убежденности. – Итак. Доминик. Ты ведь хотя бы попытаешься его убедить, так?

– Без понятия, каким образом, но да.

– Чем конкретно он тебе так не нравится?

Я с досадой вздыхаю – и из-за вопроса, и потому, что умудрилась превратить небо в мутную коричневую лужицу.

– Он решил, что все знает о радио, и постоянно размахивает своей степенью, будто она делает его каким-то суперэкспертом в журналистике. От одной только мысли о совместной работе меня трясет. Что ж, по крайней мере позиция соведущих ставит нас в равное положение и может показать ему, что он не лучше меня.

– А он симпатичный?

– Что? – Я давлюсь своим пино-нуар. – Это здесь при чем?

Амина пожимает плечами и отворачивается, якобы отвлекшись.

– Ни при чем, просто любопытно.

– Ну… объективно говоря… он ничего. – Я пытаюсь отвертеться, намеренно не думая о его предплечьях или росте – вместо этого вспоминаю, как ему приходится наклонять шею, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Смогла бы я терпеть такое пять дней в неделю?

Амина отпивает немного розé, и ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.

– Вот только не надо, – говорю я ей.

– Я ничего не сказала.

Инструктор проходит мимо нашего ряда и восторгается картиной Амины.

– Как всегда, отличная работа, Амина, – говорит она, а затем поворачивается к моему шедевру, и улыбка становится натянутей. – Уже почти. Вы двигаетесь в правильном направлении.

Амина сияет. Я закатываю глаза.

– Вот что для меня самое странное в этой ситуации, – говорит Амина. – Ты уверена, что сможешь говорить о своих бывших по радио? Вынести все свое грязное белье в прямой эфир?

Я задумываюсь над этим.

– Видимо, придется. Но мое белье не такое уж грязное, правда? После Трента у меня не было серьезных отношений.

Трент: разработчик с добрыми глазами и преждевременной сединой, с которым я встречалась три месяца в начале прошлого года. Он регулярно делал взносы во время кампаний, поэтому я свайпнула его вправо. На первом же свидании он рассказал мне, как сильно хочет завести семью. Мы вместе проводили каждые выходные, и я быстро к нему привязалась. Мы бродили по фермерским рынкам и паркам, ходили на серьезные пьесы. Мне нравилось, как он обнимал меня в постели, зарывался лицом в затылок и говорил, как сильно ему нравится просыпаться рядом со мной. Я решила, что за «нравится» последует «люблю», но когда однажды в воскресенье по пути на бранч с моей мамой я выпалила признание, он чуть не уехал в кювет.

– Не знаю, готов ли я к такому, – сказал он.

В тот момент мы слушали «Стой-стой… не подсказывай!» и соревновались между собой: зарабатывали очки, когда угадывали ответы прежде, чем это сделают участники. Я тут же выключила радио, не желая, чтобы этот опыт навсегда испортил для меня шоу.

Он настаивал на том, что мы все еще можем хорошо проводить время. И что вовсе не странно, что я люблю его, а он меня – нет. Но он порвал со мной в тот же вечер после самого неловкого ужина в моей жизни.

Я всегда была твердо настроена против бранчей, и Трент лишь укрепил эту позицию.

Люди говорят, что хотят чего-то серьезного, но как только все движется в этом направлении, они удирают прочь. Они либо лгут, либо понимают, что не хотят чего-либо серьезного со мной. Этим и объясняется мой перерыв. Но он не мешает мне мечтать о том, что когда-нибудь я выйду замуж. Просто «когда-нибудь» кажется куда более далекой перспективой, когда тебе двадцать четыре, чем когда тебе двадцать девять.

– Я уже предлагала клонировать Ти Джея, – пожимает плечами Амина. – Не моя вина, что технологии развиваются так медленно.

– А ты действительно очень щедрая. – Я подкрашиваю свое дерево красным. Ой, теперь оно выглядит смертельно раненным. Если я повешу это в своем доме, меня замучают кошмары. – Честно говоря, куда большее опасение, чем Доминик или содержание передачи, у меня вызывает мой голос.

– Шай, – мягко говорит Амина, потому что знает, как сильно я стесняюсь. Бывали случаи, когда я умоляла ее делать за меня важные телефонные звонки.

– Ну правда, Амина. Кому нужна Кристен Шаал[13], когда есть Эмили Блант?

– Мне нравятся уникальные голоса. Большинство старых белых пердунов с НОР звучат для меня абсолютно одинаково. И я тоже ненавижу звук собственного голоса. Автоответчик меня убивает.

– В моем случае это не просто автоответчик – это час каждую неделю плюс подкаст.