Рэйчел Кон – Pop-принцесса (страница 42)
Мама подошла к кофейне ровно в восемь, я сидела и грызла ноготь на мизинце. Она вынула мою руку изо рта и положила ее мне на колени.
Теперь в глазах у мамы появился блеск, который пропал, когда сестра погибла. Правда, блеск был еще слабый, но мамины глаза светились. По крайней мере, выключатель стоит в позиции «Включено». Прошли те времена, когда мы с Чарльзом находили ее в комнате с занавешенными шторами и включенным телевизором, с отсутствующим взглядом и высохшими слезами на щеках. Мама завела дружеские отношения с одним человеком в юридической фирме, где работает библиотекарем, она подсчитывает очки для «Уэйт уочерз» и теперь не смотрит круглыми днями повторные серии «Полиции Майами» и «Скорой помощи». По крайней мере, она старается.
Чарльз и Генри подошли следом за мамой и присоединились к нам за столиком, где уже сидели Трина и Тиг. Генри начал меня подкалывать:
— Ну, этой кофейне, конечно же, далеко до сцены, на которой ставят мюзиклы в девонпортской школе, но я думаю, ты прекрасно выступишь. Если я засну во время твоего выступления, просто пой громче, чтобы разбудить меня.
В перерывах между поездками в Бостон на занятия дважды в неделю, уроками в выпускном классе девонпортской школы и работой, доходы с которой пойдут на оплату обучения в колледже, Генри не успевал делать шварценеггеровские упражнения, но даже с быстро теряющими форму мускулами он выглядел очень уж уверенным в себе.
Хорошо, что он не использует свой шарм в общении с девчонками-заучками, которые выходят за ним роем после занятий в Бостонском универе. Я стою у дверей аудитории и жду его. Сейчас я помаленьку привыкаю, — сначала мы держимся за руки, гуляя вдоль реки Чарльз, потом я удобно устраиваюсь у него на плече, пока его машина разогревается. В какой-то момент эта дружба должна будет перерасти в нечто большее. Сейчас между нами разгорается огонь страсти, и с этим надо будет что-то делать, но я знаю, что он не будет давить в этом вопросе. И я ему за это благодарна.
Я еле поняла, что ведущая «Вечера любительской песни» вызвала Анну Блэйк на сцену. Я была так погружена в созерцание Генри в предвкушении развития наших отношений и с едва скрытым удивлением, мол, «мы знакомы с тобой чуть ли не с рождения, когда же ты стал таким интересным молодым человеком».
Я поднялась на сцену и посмотрела в зал, на тот столик, откуда мои друзья и близкие подбадривали меня. Почему же сейчас я нервничала больше, сидя на высоком стуле, с гитарой в руках, перед двумя десятками зрителей, чем когда я пела под фонограмму и кружилась полуголая на стадионе с многотысячной аудиторией?
Здесь же все было так, будто сидишь в кругу друзей. Фу ты! Так вот где меня догнал сценический страх!
Я посмотрела на Трину. Глаза у нее были широко раскрыты, будто она говорила: «Давай, начинай… Сейчас!» Я что, впала в ступор на сцене? Почему кругом мертвая тишина? Ах, да, потому что зрители пришли послушать музыку, а не смотреть на отмороженную Анну Блэйк, которая таращится на них, как Бэмби на фары автомобиля. Трина кивнула мне. «Пой», — проговорила она одними губами. Я посмотрела на потолок и произнесла заклинание, которое помогало мне успокоить измотанные нервы во время выступления на разогреве в турне Кайлы: большое пятно света, большое пятно света. Да, уже легче. Пальцы опустились на струны гитары и взяли несколько аккордов, которым обучила меня Трина. Я открыла рот, одновременно напоминая себе: спокойно, спокойно, спокойно. Сейчас уже должна пойти песня, новая версия песни Лаки «Я готова любить», первая песня, которую я пела Тигу тогда в Девонпорте тысячу лет назад. Я прошептала в микрофон:
— Эту песню мыс сестрой как бы вместе написали. Она называется «Я сказала, что готова. Только это не так».
В зале кто-то присвистнул, раздался вежливый смешок — шутка года.
И я сладкозвучно затянула в стиле фолк:
(Смена темпа, резкий удар по струнам, переход на продолжительные завывания, почти как Аланис…)
Когда я закончила петь, по моему лицу стекал пот. К моему величайшему удивлению и нескрываемому облегчению, зал взорвался аплодисментами. Я улыбнулась, как лучший друг Ферриса Бьюлера из знаменитой комедии, и, спустившись со сцены, пошла к своему столику.
Все принялись меня поздравлять: и мама, и Чарльз, и Генри. Но мне хотелось услышать мнение Трины, а не мамы.
— Про что эта песня? — спросила Трина и напустила на себя вид члена жюри «Американского идола»[6]. — Сочинитель песен из тебя, может, и получится, а вот исполнитель с потрясающим голосом уже получился! Я хочу сказать, ты и раньше умела петь, но сейчас!.. Трудно поверить, что миленький попсовый голосок, который звучал на демо-записи в прошлом году, превратился в такой голос! Ты делаешь успехи. Чтобы описать впечатление от твоего голоса в двух словах, скажу, что перед тобой открываются необозримые возможности.
— Вот именно! — подхватил Тиг. — Давай, Уандер, о чем еще тут думать, сейчас нельзя все бросить и уйти. Ты просто обязана позволить мне подыскать тебе другой контракт, — ты готова!
Трина отмахнулась от Тига.
— Только это не так. — Ты хоть когда-нибудь прислушиваешься к словам, Тиг?
— Зачем торопиться? — спросила я.
Мне еще многому надо научиться, чтобы писать песни. Может, я должна уметь рифмовать? Или поработать над сюжетом? Или над мелодией и тем, как слова ложатся на эту мелодию? Как вообще из навязчивого напева, из ничего появляется песня? Может… ох… упражнения, терпение, время и… не-е-ет, только не это: обучение в колледже — помогут.
Прослушав еще несколько любительских выступлений, наша компания направилась домой к маме, где нас ждал праздничный торт. Я выходила из кафе последней. Генри шел слева отмени, мы держались указательными пальцами. Уже в дверях я почувствовала, как за правую руку меня кто-то схватил. Я отпустила руку Генри и сделала шаг назад. Что это было? В кофейне горели только свечи, поэтому в темноте было трудно что-либо разглядеть. И я не могла понять, что за человек сидел за последним столиком, но тут я узнала запах: точно так же пахла одна зеленая фланелевая рубашка, которой я так дорожила.
Лиам.
Когда я увидела Лиама в кофейне, у меня не возникло такое же чувство, как при встрече с Датой Чейзом в «Дэйри куин» через сотню лет после того, как мы кувыркались вместе, такое чувство, типа: «Фу, неужели этот отморозок мне когда-то нравился, и что на меня тогда нашло?». Нет, к сожалению, сердце вновь упало в желудок и появилось непреодолимое химически-гормональное желание сесть к нему на колени, прижаться грудью к его груди, впиться в него губами, пробежать пальцами по взъерошенным волосам и… Нет, только не это, Уандер, — не надо начинать все сначала.
Я отправила остальных к маме и сказала, что догоню их. Компания мирно удалилась, и я вернулась к столику, где сидел Лиам.
— Привет, — это было все, что я смогла из себя выдавить.
Еще позже он не мог появиться? На моих бедрах практически отпечатался мобильный телефон оттого, что я постоянно, месяц за месяцем, носила его в кармане брюк в ожидании и в надежде, что Лиам случайно позвонит мне и попросит о встрече. И только теперь он здесь, когда я уже начала забывать обо всем?
— Потрясную песню ты исполнила, — сказал он. — Отец сообщил, что ты будешь здесь сегодня вечером, но не предупредил, что надо искать Анну Блэйк. Никогда не слышал, чтобы поп-принцессы так пели, Анна.
Достаточно язвительно.
— Карл вернулся из путешествия на «харлее» по Канаде? — спросила я. — Он послал мне открытку из Калгари, писал, что заглянет, если будет проезжать Бостон, но ни слова не писал, что пошлет тебя впереди себя.
— Он вернулся. Живет сейчас у мамы.
Мило! Карл и его дама сердца снова вместе.
— У него намечается еще какая-нибудь охранная халтура?
Кайла уволила Карла в конце турне. Карл сказал, что это был один из самых счастливых дней в его жизни, в одном ряду с днем, когда родился его панк и когда Никсон подал в отставку.
— Пока нет, но ты же знаешь этих поп-принцесс, их кругом как грязи.
— Отстань, — я вытаращила на него глаза, уже не шутя. — Давай не будем об этом! Говори что хочешь о моей так называемой карьере, но она помогла моей семье в трудные времена, дала мне возможность увидеть мир и уехать из города, в котором я не могла больше оставаться…
— Не надо оправдываться, я знаю, что ты много работала. Извини, я переборщил. — Он ждал, что я что-нибудь скажу. Я молчала, поэтому он произнес: — Ты прекрасно выглядишь. Как будто другой человек.
— Кого волнует, как я выгляжу?
Он был все такой же небрежно стильный, но зеленых пятен на волосах больше не было, — теперь он выступал с лохматой копной каштановых волос и в очках с проволочной оправой.
— Ты как-то враждебно настроена. Может, мне не следовало здесь появляться? Мне лучше уйти?