Рэйчел Кон – Pop-принцесса (страница 2)

— Ма-а-а-а, — заканючила я, — мы же договорились, что ты подождешь на улице, пока не закончится смена.

Ради всего святого, только бы никто из нашей школы не зашел сейчас и не стал невольным свидетелем этой сцены. Достаточно того, что Кэйти наблюдала за всем происходящим.

Тиг записал номер своего телефона на салфетке. Сначала он протянул ее мне, но, поразмыслив секунду, отдал салфетку маме.

— Давайте встретимся. Я задержусь в Девонпорте до конца сентября, — сказал он и вышел на улицу.

Пискнула сигнализация на его «мерседесе», и мы услышали шорох шин удаляющейся машины.

Глаза у мамы загорелись, а на щеках появился румянец. Со дня смерти Лаки мама ходила с серым лицом и потускневшим взглядом. Увидев, как она оживает буквально на глазах, я поняла, как трудно мне будет отказаться от предложения Тига.

Единственным плюсом была возможность закосить школу под предлогом работы над записью.

Мама провела рукой по моим волосам и сняла с них сеточку. Все служащие «ДК» обязаны были носить сеточки для волос. Светло-русые локоны рассыпались по плечам. Она нежно взяла меня за подбородок и пристально посмотрела, пытаясь разглядеть во мне черты Лаки.

— Я всегда знала, что ты станешь звездой. Как и…

— Я не Лаки, — прошептала я.

— Тиг думает, что у тебя получится, — прошептала она в ответ. — Ему виднее.

ДВА

В моем списке заветных желаний не значилось: «начать карьеру поп-принцессы». Это мечта Лаки, а не моя.

В те редкие моменты, когда я не грезила побегом из Девонпорта и реально смотрела на вещи, приоритеты расставлялись следующим образом: 1) накопить Достаточно денег и купить машину (только бы хватило на простенький «фольксваген-джета»), что позволило бы мне устроиться на 2) хорошо оплачиваемую работу в торговом центре в Хайянисе (это один из крупнейших городов полуострова), что, в свою очередь, дало бы возможность 3) подкопить деньжат на путешествие в Норвегию, или на Мадагаскар, или в Тасманию, или куда-нибудь еще, только бы далеко-Далеко-ПРЕДАЛЕКО от Массачусетса, чтобы это путешествие стало пределом моих мечтаний, из которого я возвратилась бы 4) по уши влюбленной в какого-нибудь заграничного мачо и потом, однажды стала бы 5) то ли ветеринаром, то ли писателем-путешественником, то ли профессиональным дегустатором шоколада. Вот такие простые желания.

Для начала надо закончить школу. Два года позади, еще два года отмучиться.

Весь девятый класс (год гибели Лаки) я провела как в тумане. Учителя из жалости ставили мне тройки с минусом, а я на переменах рыдала в туалете. У меня практически не было настоящих друзей. По-моему, я просто не умею ладить с окружающими. Лаки была моим лучшим другом, а еще мы дружили с «Фа-Сольками» и девчонками из танцевального кружка. Все они либо поступили в колледж, либо ходили в частную школу. В нашей семье были проблемы с деньгами, поэтому я пошла в государственную школу. На съемочной площадке тоже не заведешь друзей, так как телешоу «Малыши из Фа-Солевого городка» закрыли, а танцы я бросила, хотя в свое время неплохо танцевала. Да и зачем поддерживать себя в форме, если съемки закончились. Мне очень не хватало Лаки. Я ведь стала «Фа-Соль-кой» только потому, что мне всегда хотелось заниматься тем же, чем занималась старшая сестра.

Что до оценок, предки в тот год не доставали меня с этим вопросом. Я никогда не была блестящей ученицей, как Лаки, и никто не ждал от меня, что я вдруг начну хорошо учиться.

Первого сентября в десятом классе папа вызвал меня «на пару слов» и произнес речь на тему «ты же неглупая девочка, почему бы тебе не взяться за ум». Я ответила, что раз я не стремлюсь быть мишенью бессмысленных упреков и насмешек и меня не колышет, будут ли меня считать умной и прилежной ученицей, может, все-таки мне позволят бросить школу и пойти работать. В ответ я получила полный и безоговорочный отказ.

В том году я была круглой троечницей, что совсем не радовало родителей. Но они окончательно взбесились, когда я начала зависать с компанией отвязных девчонок. Хотя те и общались-то со мной скорее из-за моего «Фа-Солевого» прошлого, а в остальном я их не прикалывала. Один? раз нас застукали с сигаретами в женском туалете, потом кто-то видел, как мы прогуливаем школу и толкаемся в кафешках на Гарвардской площади, заигрывая с парнями из универа. Мы притворялись студентками и, надо сказать, пользовались успехом, ведь кроме нас им некого было пригласить на свои пивные вечеринки.

— Мы переезжаем, — заявила мама, — я не собираюсь терпеть подобное поведение.

Она не хотела слушать мои объяснения о том, что это была одна сигарета, первая в моей жизни, и что мне совсем не понравилось курить. Мама не хотела знать, что я прогуливала школу, потому что там было нестерпимо скучно, и что я ни разу не ходила на эти пивные вечеринки.

— Мой психоаналитик говорит, — вещала она, — что ты ведомая, как перекати-поле — катишься туда, куда подует ветер. Тебя нужно направлять. Лаки была настойчива в достижении целей и имела желание двигаться вперед. А ты не хочешь подумать о будущем?

— Мы на мели, — сказал папа, — и не можем больше жить в Кембридже. Переедем в более спокойное место, где мои дети будут думать только об учебе и ни о чем другом.

Прощай, большой город, здравствуй, провинциальный городишко. Морской бриз, запах свежескошенной травы и белые кружевные занавески в каждом окне. Скукотища. Впрочем, как им будет угодно.

Никто не сказал того, о чем знали все: никакой переезд не воскресит Лаки, и никакая перемена места не заставит нас забыть о потере.

За три месяца, что мы живем в Девонпорте на Кейп-Коде, самым захватывающим событием была встреча с Джералдом Тигсом в «Дэйри куин».

На следующее утро после встречи с Тигом я собиралась напомнить маме, что музыкальная карьера не входит в мои планы, но, войдя в кухню, услышала, как мама говорит Чарльзу с папой:

— Скорее всего, Уандер подпишет контракт с Тигом в течение месяца.

Папа явно не разделял маминого восторга. Он сидел за обеденным столом, уткнувшись носом в газету, рассеянно тыкая вилкой в омлет, который он, по всей видимости, не собирался доедать. За два года, прошедшие со смерти Лаки, он сильно похудел и теперь был тощий, длинный, как рельс, и седовласый. Сдается мне, что за него ела мама. Черные деловые костюмы в ее гардеробе сменились на безразмерные трикотажные лосины из универмага «Таргет».

— Если оценки не станут лучше, — сказал папа, — пусть Уандер даже не думает об этом. С Лаки у нас был договор, что она будет учиться на четверки и пятерки. А Уандер в прошлом году еле перебивалась с двойки на тройку, или я не прав? Если и в новой школе так пойдет и оценки не улучшатся, она может навсегда распрощаться со своей работой в «Дэйри куин».

Такой подход меня капитально разозлил. Холодное равнодушие к предложению Тига плавно переросло в горячее желание заявить: «Только попробуй, папочка, запретить мне записывать демо».

Кэш завилял хвостом у ног папы, поджидая, что ему перепадут объедки со стола. Пес уже привык, что хозяин незаметно выкидывает еду из тарелки. Папа согласился на покупку собаки с одним условием: он назовет ее в честь любимого певца.

Кэш был моим «рыцарем в черных латах»[1], героем песни своего тезки, — самый красивый из всех известных мне, полукровок: помесь черного пуделя и лабрадора.

— На студии звукозаписи, — сказал Чарльз, — одни тупые ублюдки. Забей, Уандер.

Для Чарльза сам факт подписания контракта ассоциировался со смертью. В тот ужасный день мы с Лаки шли по нашей улице в Кембридже. Лаки витала где-то в облаках, ведь известная звукозаписывающая компания собиралась подписать крупный контракт с ней и ее подругами — Кайлой и Триной. Их группа называлась «Тринити». Мама сидела на крылечке с Чарльзом на той стороне улицы и ждала, когда мы вернемся из магазина. Она послала нас купить все к праздничному обеду. Увидев нас, мама помахала, Лаки тоже ей помахала. Сестра все без умолку трещала: «Тринити» то, «Тринити» это… И вдруг неожиданно ступила на проезжую часть, не посмотрев по сторонам. На красный свет пролетела машина и сбила ее. За рулем был пьяный водитель.

Через два года все в нашей семье понемногу начали приходить в себя. Мы пытались вернуться к прежней жизни, но на самом деле просто делали вид, будто чем-то заняты, и были готовы к тому, что в любую минуту спокойное течение жизни может резко измениться. И снова будет жутко от ощущения, что ничего уже не исправить. Два года судебной тяжбы с семьей водителя машины, сбившей Лаки, закончились тем, что водителя посадили, но это не принесло утешения. Лаки все равно не вернуть, и любовь родителей друг к другу, казалось, умерла вместе с ней. Судебные издержки истощили семейный бюджет. В итоге родители отказались от иска, продали дом в Кембридже и переехали на Кейп-Код, чтобы начать все с нуля. Состязание за право опеки над детьми закончилось вничью. Отец обосновался в гостиной, уединившись с компьютером, а мама — в спальне, уставившись в телевизор. Кухня служила открытой ареной для случайных спаррингов.

— Не смей ругаться за завтраком, — пробормотал папа после того, как сын выругался. Чарльз пнул скейтборд под столом. Кэш зарычал на Чарльза.

— А в обед ругаться можно? — спросила я. Отец поднял на меня глаза. Кажется, он даже улыбнулся.