Рэйчел Кантор – Жизни сестер Б. (страница 50)

Наш разговор, приведенный почти дословно:

Я: Спасибо, что принесли рогалики.

Он: Можно мне с вами?

Я: Нет, извините, я хотела бы съесть их сама.

Он (смеется): Я имел в виду, можно ли составить вам компанию.

Я: Я накрою на стол.

Он (смеется и вычурными движениями нарезает рогалик): Как прошел день, Лотта?

Я: Хотите узнать про письма.

Он: Только если вы не против рассказать.

Я: Возможно. Будете чай?

Он: Чай неплохо подойдет к чаепитию, спасибо.

Я: Дайте я. Если так порезать, не влезут в тостер.

Он: Мне тогда заняться чаем?

Мы (молчим, я караулю у тостера, он следит за чайником).

Я (снова обращаюсь к нему): Жаль, я ее не знала. По-настоящему.

Он (тихо): Что выяснили из писем? О ней.

Я: Она была хорошей женщиной, обладала живым умом. Была счастлива. Готова доверить свое будущее любимому мужчине.

Он: Это вы и запомнили о ней?

Я: Я ничего не помню.

Он: Вообще ничего?

Я: Помню только то, о чем нельзя говорить: достаток, мир, уверенность.

Чайник (шипит, свистит).

Он: Простите, не расслышал.

Я (перевожу разговор на другую тему).

Дорогой дневник,

Эти письма, они не помогают лучше ее узнать! Она такая жизнерадостная! Не познала ни трагедии, ни горя! «Я с нетерпением жду нашей совместной жизни!» – пишет она. Вот бы схватить ее и встряхнуть: остановись! Пока еще не поздно! Не надейся на прекрасное будущее! Жизнь коротка и ужасна! Твой муж, твой «весельчак Пэдди» останется один. Только ты считаешь его «весельчаком» («вечно готов пошутить»): когда тебя не станет, исчезнет и этот «весельчак Пэдди». Пятеро из твоих детей умрут, а выживет слабачка, которая этого не заслуживает! Ты умерла слишком рано, не научив меня жить, иначе я сумела бы их спасти.

Дорогой дневник,

Я подарила своей креветке мать, которую она давным-давно потеряла, а она все равно не встает с постели! Вот я и думаю: наверное, в скорби нам нужно не только утешение (в литературе – обычно мать)? Разве нам не требуются цель и усилия: не просто тише-тише, а давай-давай? Может, подтолкнуть креветку к жизни должен отец? Или двое найденных родителей – это уже слишком для сироты, пусть даже выдуманной??

Дорогой дневник,

Воспоминание: наш учитель дал Эм задание написать Письмо Матери. Результата я не видела, потому что она его не показывала и не желала ничего говорить. Подумать только: чтобы не осталось никого, кто помнил бы нашего учителя. Или вот: Эмили, какой ее создал Ваал, стоит под круглым отверстием в крыше Пантеона и кричит: воображай! Или как хитрая миссис Х. сокращает пайки, чтобы вынудить нас уехать. А кто вспомнит меня?!

Таково определение одиночества, когда ни одна часть твоего прошлого не связана с другой.

Это наводит на мысль о последней рукописи Эмили. Книга, видимо, не закончена, поскольку ближе к концу работала она лишь изредка. Я начала просматривать ее бумаги. Если не ошибаюсь в Эмили, записи найдутся не среди черновиков стихотворений и даже не в рисунках, а в каком-нибудь необычном месте.

Сначала проверю горшок, где она хранила собачьи кости.

Дорогой дневник,

Я нашла рукопись Эмили. За ее книгами, стоявшими в нашем детском шкафчике. Бумаги запылились, поэтому я не сразу обратила на них внимание: забыла, сколько месяцев уже прошло. Принесла их на кухню, затем положила обратно в тайник.

Я не готова увидеть ее слова – ее последние слова, тем более что перед самой смертью говорила она очень мало. Спрашиваю у мистера П., как поступить. Думала, этот дурень скажет что-нибудь вроде: прочитайте, хуже не будет. Однако он говорит: сожгите. Вашей сестре это уже не поможет.

Даже не заглянув, спрашиваю.

Так будет лучше, отвечает он. Разве нет? Ваш отец поступил бы именно так.

Ему известно об этой книге?

Ни о какой книге ему не известно. Вы же ему ничего не говорили, правильно?

Естественно.

А почему нет?

Он бы не одобрил, отвечаю.

Вот вам и ответ, если хотите сделать так, как ему бы понравилось.

Да что ему вообще нравится! – восклицаю я слишком резко.

Я никогда не сожгу работу сестры. Пусть не прочитаю, но и сжигать не буду, а мистер П. считает, что я на такое способна. Если отец или еще кто-то наткнется на рукопись после моей смерти и будет шокирован ее содержанием, ничего, переживут. Я ее уничтожения не вынесу.

Думала одарить мою креветку отцом. Что за глупость! Мужчины мешают! Они ограничивают и сдерживают. Моя героиня будет жить своим умом! А недавно найденная мать, приложив руку к сердцу, станет наблюдать за тем, как ее дитя занимается… чем же?

Не знаю! Но она обязательно найдет себе поклонника! Поднимайся, дитя! Вставай! Я сдвину тебя с места – это моя задача! Никогда больше не сляжешь в постель, никогда.

Пояснительная записка

Глава, в которой Шарлотта хочет взять свои слова обратно

КОМУ: шеф-редактору

ОТ КОГО: редактора отдела

ТЕМА: интервью по «Дурнушке Джейн»

Спасибо, что согласились встретиться по поводу интервью с Ш. Бронти. Я прекрасно понимаю, что это судьбоносный материал для нашего весеннего номера. В продолжение нашего разговора высылаю дополнительные соображения, «конструктивные замечания» приветствуются:

1. Судебный иск. Не думаю, что ШБ выполнит свою угрозу и подаст в суд. На интервью она согласилась; если же ей не нравится то, что она сказала, то пусть вступает в ряды всех остальных, давших интервью за мировую историю (не наша проблема). Я изучил каждое слово переписки и не нашел никакого намека на согласие (или даже требование) ограничить нашу беседу обсуждением книг ее сестер; если она упоминала об этом секретарю по телефону, юридической силы ее слова не имеют. Кроме того, у нее нет ни гроша на судебный процесс, все ее заработки (она сама сказала!) вложены в облигации, чтобы хватило на старость. Я не вижу никаких препятствий для публикации при первой же возможности, но, конечно, вы вправе связаться с юридическим отделом, если вам так будет спокойнее. Я лишь надеюсь, что выпуск статьи из-за этого не задержится – мы же договорились, что сейчас для него самое подходящее время.

2. Заметки:

• ШБ согласилась дать интервью, что она делает «крайне редко», по одной простой причине: если мы хотели обсудить публикацию «Шире!», то она желала только «реабилитировать» своих сестер. Лишь об этом она и говорила: о переиздании их книг (в ближайшее время), о том, как каждая была безобидной домоседкой, вовсе не жаждавшей об известности («скандальности», если дословно). В ее описании сестры получились довольно простыми (не в самом приятном смысле этого слова), например, Эмили и Энн не распознали бы радикальное движение, даже если бы его подали им на завтрак. И хотя сама по себе ШБ радикальна, она в то же время совершенно традиционна. Хочет казаться правильной. Этот конфликт, затронувший всех сестер, пожалуй, требует больше объяснений, чем их благотворительная деятельность и «семейные ценности»! Наши читатели поддерживают стремление женщины «вырваться на свободу», особенно когда оно не подразумевает отъезда в далекие края.

• Если будем придерживаться темы «женщины противоречий» (что в прошлом успешно срабатывало), то вот еще: ШБ говорит, что предпочитает спокойную домашнюю жизнь «деловой» жизни литературной суперзвезды, но как только позвонили в дверь и принесли письмо, она (я серьезно!) прервала наше интервью, чтобы его прочитать! И даже не извинилась за такую грубость. На вопрос, хорошие ли она получила новости, ответила, что это стандартное послание из переписки с «литературными светилами», хотя лицо ее при этом как-то жутко вспыхнуло. Спросил насчет этих «литературных светил», и она вдруг стала наперебой перечислять имена и события – и тут же принялась критиковать характер многих «светил» (такие комментарии включать не будем, слишком уж они негативны и основаны лишь на мимолетных впечатлениях) и поспешила добавить, что, проводя время в таком обществе, всегда с облегчением возвращается в свой маленький дом. Литературный мир одновременно и возбуждает, и отталкивает ШБ. Если не возражаете, я упомяну данное противоречие. С этой целью надеюсь включить некоторые из услышанных историй (например, что она провернула в доме поэта-лауреата в прошлом году, когда он сболтнул, что «Мисс Грей» является автором «Джейн» и «Шире!», а она довольно красочно его обругала, после чего провела «ужин» в компании официантов на кухне). В источниках, сообщивших об этих курьезных случаях, сомневаться не приходится. Опять же, я не стремлюсь «усложнить» жизнь ШБ, как вы говорите, а скорее хочу показать нашим читателям ту ШБ, с какой они смогут себя сопоставить или, если угодно, наоборот отвергнуть (такой подход мы использовали с автором романов прошлой весной). Действительно, тут вырисовывается не просто интервью, а целая статья, но вы же читали расшифровку: ШБ немногословна, если речь не идет о ее сестрах или Великих Людях; она не рассказала о себе почти ничего нового.

• За одним только исключением: как я уже упоминал при встрече, она заявила, что обнаружился незаконченный роман Эмили. И сразу пожалела о своей откровенности – именно по этой причине, скорее всего, она теперь и старается сорвать публикацию интервью (вдобавок к искреннему нежеланию стать «известной» простому люду). Она упомянула об этом мимолетом, когда я спросил, можно ли назвать ЭБ «звездой одного романа», а ШБ начала утверждать, что другая работа сестры ничуть не хуже, а может, и лучше, чем «Перевал». Если это правда (и даже если нет), это волнующая новость, которую мы должны выделить особым образом (выносная цитата? Комментарии от сторонников/противников ЭБ?). Риск состоит в том, что материал больше запомнится упоминанием ЭБ, а не рассказом о ШБ, хотя, учитывая масштабность ее слов, об этом стоит написать чуть больше пары слов. Пока ШБ угрожает судом, она останется несговорчивой, но живет она и правда скромно: быть может, соответствующая сумма убедит ее поделиться отрывком из этой неопубликованной работы в дополнение к нашей статье? И сумма, кстати говоря, должна быть существенной, поскольку сожалела ШБ о своей оговорке так сильно, что даже заплакала.