Рэйчел Кантор – Жизни сестер Б. (страница 42)
Вчера вечером мы услышали громкий рев, а затем успокаивающий голос папы: сынок, здесь нет никаких демонов! Позволь тебе помочь, пока не поздно! После чего Пегий, снова взревев, назвал
Потом раздались рыдания. Непонятно, чьи: папы или Пегого.
Случившееся расстроило отца, и атмосфера в доме стала еще более тяжелой. Чтобы подбодрить его, Эм предлагает рассказывать хорошие новости, лучшая из которых такова: Лотта добилась успеха, под именем Картера Белла она написала книгу, которая стала успешной, то есть получила отзывы и гонорар. Честное слово, говорит Лотта, я не могла даже… не представляла… но ее быстро приводят в чувство.
Вот, чего она не говорит: я расскажу ему о своей книге, только если смогу рассказать и о
Вот, что она говорит: я все расскажу, чтобы его порадовать, и надевает свое лучшее платье.
Когда дело сделано, она бежит к нам: Готово! Я ему сказала!
Глаза сияют ярче, чем когда мы находились
Позже он собирает нас вместе и говорит: ваша сестра отлично постаралась. Она написала книгу, и она даже лучше, чем я мог представить.
Об этой скромной похвале Лотта написала еще одну книгу, о чрезмерной похвале, и теперь порхает среди нас, как ангел на небесном облаке похвалы, скромной, но достаточной, чтобы хватило на всю жизнь, а может, на день, ведь для Лотты и отсутствие похвалы, даже слабой, тоже похвала. Она так радовалась за себя, что даже всплакнула.
Я обняла ее за талию и сказала: Лотта, дорогая Лотта, твой успех заключается в том, что ты написала хорошую книгу,
Она покачала головой: я не могу так об этом думать, сказала она. Не знаю, как можно так думать.
Лотта! Дорогая Лотта! Ты прекрасна сама по себе! Поразительно, что ты этого не видишь!
Хочешь испортить мне счастье? – спросил она, оттолкнув мою руку. Завидуешь моей маленькой победе? Да что тебе известно о счастье?
И правда, что?
Дорогой костыль
Дорогой Костыль,
Послушай, Костыль, у меня ужасные новости. С жалостью сообщаю тебе, что умер Бренди,
Как я уже говорил, Бренди сильно сдал после того, как слуга той женщины передал, что все кончено. Он перестал смеяться, шутить и рассказывать всякие истории, больше не грозился соблазнить наших сестер и теток. Не заводил беседы о политике или литературе, о географии или минералах, не давал советы о том, как правильно ухаживать за дамой и заставить ее «запеть». Он сумел достать вещества, изменяющие сознание, и стал непредсказуемым. Нет, не жестоким, хотя чувствовалось, что внутри него сидит агрессия. Он то выпрашивал мелочь, то стучал кулаком по барной стойке, чтобы пошуметь, то утыкал нос в салфетку и плакал – я уж думал, он расплачется до смерти. Он весь как-то съежился – не только телом, но и духом.
Я навестил его в самый последний день. Он говорил, что ему жарко под покрывалом, а сам при этом дрожал, как на морозе. Средняя сестра протерла ему лицо прохладной тканью, коснулась лба и сказала, что с каждым часом ему значительно лучше, хотя было вовсе не так – думается мне, она сделала так специально, чтобы потрогать его лицо, чтобы он мог дотронуться до ее руки, потому что было непонятно, слышит он нас или нет. Мы по очереди говорили ему что-то ободряющее. Я сидел подле него ранним утром и говорил обо всяком, о работе, которой я сейчас занимаюсь, о своей жизни в К., обо всем, что мог придумать, поскольку он не отвечал, а только смотрел на меня искоса и ворочался. Затем он схватил меня за руку, на удивление с силой, и узнал меня. «Я умираю, Джон Браун», – вот, что он сказал. «Я умираю, Джон Браун», – и ничего больше. Как будто желал сообщить мне об этом; возможно, он и сам лишь тогда все осознал.
Однако на этом он не закончил: «За всю свою жизнь, – сказал Бренди, – я не сделал ничего хорошего».
Я мог бы с ним поспорить, Костыль, ведь для меня он сделал много хорошего, но кто его знает, как человек оценивает себя в последние часы. Нет смысла перечить умирающему и сомневаться в его рассуждениях. И все же его слова сильно на меня подействовали: я позвал его сестер, и они меня сменили. Я отошел в дальнюю часть комнаты, где и оставался, наблюдая за его мучениями, пока все не кончилось.
Он обратился к сестре, той, что протирала лицо. «Эм, – сказал он, – ты всегда была добра ко мне!» Затем позвал самую младшую. «Аннабель, ты была хорошей девочкой, ты ни в чем не виновата!» Потом старшую. «Драгоценная Лотта, я больше тебя не брошу!» Каждая из сестер после его фраз вскрикивала и зажимала рот рукой. Ту самую даму, о которой он без конца рассказывал последние года три или больше, он не упомянул; слова нашлись только для родных.
Отец, хороший, хотя и совершенно загубленный человек, сел к нему ближе всех. «Тебе станет легче, – сказал он, – если назовешь все свои злодеяния и покаешься». Бренди уже умирал и ничего не мог сказать, но тот добрый человек не унимался: его упорство меня поразило. «Поговори со мной, – прошептал отец, его руки дрожали. – Говори, расскажи обо всем, что тебя тяготит. И тебе станет легче». Так продолжалось некоторое время, сын только тяжело вздыхал и не мог произнести ни слова, не мог даже сосредоточенно посмотреть на отца, который держал руки Бренди прямо у своего сердца. «Услышь меня, дорогой сын, верни себе невинность! Я буду говорить за тебя, если сам не можешь, только кивни или скажи “аминь” – просто “аминь”, пусть даже в мыслях. Я не следовал морали, – начал он, и, кажется, голова нашего друга слегка качнулась в ответ. – Я потворствовал своим слабостям. Злоупотреблял алкоголем, – и друг наш, возможно, опять кивнул. – Я отравил свое тело опиатами, я издевался над своей семьей», – тут его губы вроде как дрогнули. Старик, этот столп силы, не проронил ни слезинки, даже когда плакали его дочери, ибо на это не было времени: он продолжал свой жуткий молебен, крепко держа руки Брена, чтобы разделить с ним силу, через его прелюбодеяние, блуд, гнев и неуважение к родителям, любой грех, который только можно вообразить, и, когда он закончил, казалось, с губ Бренди сорвалось что-то похожее на «Аминь», после чего отец не выдержал и заплакал так, как никто на всем свете прежде не плакал. Избавленный таким образом от дурного, Бренди начал умирать. Его трясло, он задыхался, и, казалось, испускал последний вздох, но продолжал дышать. Дрожь перешла в конвульсии, и вот наконец, с невообразимым мужеством, он скинул с себя покрывало и каким-то образом сумел поставить ноги на пол, сначала одну, потом другую, почти умудрившись встать, – и тут же упал в объятия отца и скончался.
«Мой сын, мой единственный сын!» – раздался полный боли крик отца. Если раньше он плакал по грехам Бренди, теперь он скорбел по нему самому и своей огромной потере. «Мой сын, мой прекрасный мальчик! Не покидай меня не покидай! Мой сын, мой прекрасный мальчик!»
Бренди был тридцать один год, всего тридцать один.
Вскоре я ушел, понимая, что им нужно побыть только с близкими.
Отец предложил мне произнести речь на поминальной службе. Пришло человек десять, не больше, а я совсем не по-мужски расплакался. Будь Бренди с нами, он бы подскочил и выдал миллион разных фраз. Я же лишь сказал, что сильно по нему скучаю и другого такого не будет.
Как же мне его не хватает, Костыль, ужасно не хватает.
Джон «Брауни» Браун
На веки вечные
Жил-был мальчик
Жил-был мальчик, который обитал на далекой-далекой горе со своим отцом, Королем Стеклянного города и тремя драгоценными сестрами
С пятью драгоценными сестрами. Они очень сильно его любили! Волосы его сияли как оранжевый рассвет
Брен? Я не могу
Когда он улыбался, птицы замолкали, чтобы его послушать. Когда он смеялся, бабочки не хлопали крыльями
Бабочки не летали, ослепленные его сиянием. С ним играли животные
Правда? С ним играли медведи, они приносили ему мед
Уже? Принцу полюбилась красивая дева по имени Амелия. Она была милая и
Бренуэлл, я сейчас расплачусь