Рейчел Джонас – Эти Золотые мальчики (страница 49)

Саутсайд ахает и быстро прикрывается, возвращая бретельки на место. Я же о подобном дерьме даже и не думаю. Все, что меня интересует, так это кто, черт возьми, только что помешал нам?

– Подумала, тебе будет интересно узнать, что «Монстр-Микс» скоро начнется.

Я узнаю голос Паркер. Не такой бодрый, как обычно.

Она не уходит, вместо этого направляя фонарик на меня и Саутсайд, пока мы приводим себя в порядок. Если верить моему опыту, Паркер выплачет все глаза из-за того, что сейчас увидела, а потом позвонит где-то в три часа ночи, когда почувствует необходимость поведать мне, какая она классная, и что я начну скучать по ней задолго до того, как она соскучится по мне.

Бла-бла-бла…

Все это чушь собачья.

Саутсайд спрыгивает с плиты, отряхивая пыль со своего костюма, и у меня в голове не укладывается, что она уходит.

– Мы еще не закончили. Что ты делаешь?

Я хватаю ее за запястье. И еще до ответа я понимаю: она собирается использовать появление Паркер как предлог, чтобы сбежать.

– А мне кажется, закончили, – говорит она.

Шанса оспорить это заявление у меня нет, поскольку она тут же уходит. Я хватаю чертову шапку и бегу следом, протискиваясь мимо Паркер. От нее не ускользает мой убийственный взгляд. Она морщится так, как если бы я реально ударил ее. Что я сделал бы без вопросов, если бы она была парнем.

Саутсайд идет медленно – надеется, что я ее догоню? Паркер тащится где-то позади нас, скорее всего, дуясь, но сейчас она меня мало волнует.

Саутсайд бросает на меня неуверенный взгляд, а после спрашивает:

– Что это за… «Монстр-Микс» или как там?

Мы идем в ногу, и мне очень хочется прикоснуться к ней, взять ее за руку или еще что-нибудь в этом роде. Я подавляю это желание, ведь я едва ли сопливый романтик. Никогда им не был. Придется кастрировать себя, если когда-нибудь таким стану.

– Э-э, это типа традиция Вечеринки Монстров, – наконец отвечаю я. – Напиток, который готовит Маркус. Он наливает его в большой уродливый кубок, и мы все делаем глоток, выпивая за это событие.

А еще за герпес и мононуклеоз. Вот почему у нас с братьями существует четкое правило – мы всегда пьем первыми.

Саутсайд снова разглаживает свой костюм, и вот тут-то все и становится странным. Все потому, что у нас каким-то образом завязывается первый нормальный разговор, который мы когда-либо вели друг с другом. Это почти бесит, ведь мы так не делаем. Не ходим на свидания за чашечкой кофе, не гуляем в парке с нашими одинаковыми щенками. Мы – хаос, оскорбления и месть друг другу.

А еще «мы» – это когда она трогает мой член, а я целую ее сиськи, но… похоже, нам это идет.

Типа того.

Взглянув в ее сторону, я вижу, что ей, по крайней мере, так же неуютно, как и мне, но напряжение немного спадает, когда между нами грубо протискивается Паркер.

– Пошевеливайтесь, придурки, – шипит она, направляясь к толпе.

Я сдерживаю смех, поскольку знаю, что не должен смеяться над разочарованием Паркер. Похоже, я привык скрывать, какой же я на самом деле больной ублюдок. Но когда я вновь смотрю на Саутсайд, вижу, что она даже не пытается притворяться. Она широко улыбается, может, потому что знает: тот факт, что ее застукали со мной, сильно задел Паркер.

Саутсайд слегка сумасшедшая, а я, возможно, слегка одержим этой ее стороной.

По мере того, как мы приближаемся к остальным, расстояние между нами увеличивается. Я замедляюсь, а она ускоряется, пока становится совсем не очевидно, что мы вышли из одного места. Только нам известна правда.

Когда она исчезает среди толпы, я беззастенчиво ищу ее в каждом лице, и довольно быстро нахожу. Она смеется, болтая с Родригес и небольшой группой людей возле стола для бир-понга. Наблюдая за ней, я провожу большим пальцем по нижней губе и осознаю упущенную возможность. Осознаю, что с каждой секундой увязаю в ней все глубже.

Опомнись, Голден. Ты знаешь, кто она на самом деле.

– Куда ты исчез? – спрашивает Стерлинг, хлопая меня ладонью по спине.

– Наверное, нашел хорошее применение рту Паркер, – добавляет Дэйн. – Все что угодно, лишь бы заткнуть ее хоть на несколько минут.

Я едва слушаю болтовню братьев, не отрывая глаз от Саутсайд. Она, напротив, делает все, что в ее силах, чтобы не смотреть в эту сторону.

– Не в этот раз, – отвечаю я. – Нашел кое-кого… поинтереснее.

– У нее есть имя?

Дэйн смеется над вопросом Стерлинга, а после спрашивает:

– Вопросец получше: ты помнишь ее имя?

Все, что они получают, – это рассеянную улыбку.

Музыка затихает, и Маркус забирается на стол, уже пьяный в стельку, но на вечеринках это обычное дело. На голове у него кривая корона, и он драматично откидывает за спину свою королевскую мантию.

– Слушайте, слушайте, – говорит он в свой скипетр, используя его как микрофон. Все смеются. – Да начнется священная вековая традиция, когда все гости пьют из Чаши Судьбы каждый Хэллоуин. Если кто-то не приобщится к традиции, на него падет проклятие самого выдающегося из отцов-основателей Сайпресс-Пойнт – сэра Владимира Блэдсоу, – зловеще добавляет он. – А этого никто не хочет, ведь, как гласит история, в ту ужасную ночь, с тех пор известную как самая темная и дерьмовая ночь в Сайпресс-Пойнте, внутренности этого старого ублюдка вытекли у него через задницу.

Когда он произносит эту выдуманную чушь, раздаются одобрительные возгласы, и мне ничего не остается, кроме как рассмеяться. Детали истории каждый год претерпевают некоторые изменения, но единственной правдой в ней остается лишь имя Блэдсоу.

– Барменша, подай-ка сюда мою чашу, – рявкает Маркус, и Паркер с чашей в руке неохотно подходит.

Маркус принимает чашу и наклоняется, когда Паркер притягивает его ближе, чтобы прошептать что-то ему на ухо. Вряд ли кто-то еще слышит, что именно. Затем она уходит, а Маркус улыбается, глядя на тот жалкий кусочек ткани, который Паркер пытается выдать за костюм.

– Начнем? – торжественно объявляет Маркус, побуждая Стерлинга подтолкнуть нас с Дэйном поближе. Ну, знаете, чтобы избежать ситуации с «герпесом».

Мы быстро пробираемся вперед. На помощь приходит известный всем факт – с нами не стоит шутить, поэтому толпа тут же расступается.

– В этом году я хотел бы привнести маленькое изменение в нашу традицию, – объявляет Маркус. – У нас тут парочка новых лиц присутствует, и, поскольку я заботливый хозяин, как думаете, может, пригласим их принять участие первыми?

Я замираю, вновь осматривая собравшихся. Вижу Саутсайд в белоснежном платьице и длинном черном парике. Ей сложно скрыться в толпе. Она здесь самая горячая штучка. Никто не примет ее за одну из наших постоянных гостий.

– Нет, правда. Не стоит, – настаивает она, но тут Маркус сам спускается в толпу, чтобы подать ей руку.

Родригес, полупьяная и спотыкающаяся о собственные ноги, провоцирует. Саутсайд вежливо отказывается еще несколько раз. Теперь она уже не так сильно протестует, оглядывается по сторонам и, кажется, готовится уступить. Давление со стороны сверстников ужасно в любой день недели, но когда сотня-другая вокруг тебя бесконечно скандирует твое имя, приходится признать – сопротивляться бесполезно.

Маркус поднимает руку, и все замолкают, давая Саутсайд высказаться. Она похожа на незадачливого оленя, попавшего в свет фар. Она поворачивается к Родригес, но не получает никакой поддержки.

– Ну ладно, – соглашается она.

Снова аплодисменты и вой. А после – Маркус наклоняет к ней чашу.

Ее лицо морщится, она дико трясет головой, пытаясь избавиться от привкуса во рту. Увы, сделать это ей удастся лишь завтра. В лучшем случае.

– Отпей и передай, – инструктирует Маркус, передавая чашу Дэйну.

Он реагирует почти так же, как Саутсайд, затем я делаю глоток и передаю чашу Стерлингу.

Напиток всегда ужасный, но в этом году… в нем еще больше дерьма, чем обычно. Я наблюдаю за остальными, но, кажется, всем пофиг. Хм, наверное, дело во мне.

Секундой позже музыка возвращается, а чаша уже пошла по второму кругу. Маркус высматривает, когда ее нужно будет снова наполнить, но долго ждать не приходится.

К нам подходит совершенно трезвая Джосс. Дэйн рассказал, что ей солидно так прилетело после возвращения домой тем вечером. Мой брат, настоящий герой, был полностью готов принять удар на себя – пусть и не имел никакого отношения к тому, сколько она тогда выпила, – но Джосс и слушать об этом не стала. Возможно, потому, что все мы знаем, как сильно ее отец ненавидит Дэйна.

Что вовсе не преувеличение. Судья Франсуа запросто освежевал бы моего брата, если бы представился шанс. Дэйн для него лишь эгоцентричный красавчик, несерьезный, ничем не занимающийся. А еще, мне кажется, что старик видит, как Дэйн смотрит на его дочь. И все же, судья прав лишь наполовину.

Дэйн определенно сам бы себя расцеловал, если б смог, но он не безнадежен.

– Я хочу танцевать, – объявляет Джосс.

Мне вспоминается трюк, который братишка выкинул на балу, и я считаю это прекрасной возможностью вернуть ему должок. Потому я беру Джосс за руку первым, опережая его.

– Знаешь что? Мне тоже, – говорю я, обламывая Дэйна примерно так же, как Саутсайд поступила со мной некоторое время назад.

Джосс даже не задумывается и идет со мной. Надеюсь, Дэйн почувствует то же, что и я, когда он посчитал хорошей идеей потереться о задницу Саутсайд. Конечно, я никогда не притронулся бы к Джосс подобным образом, но ему не помешает пережить этот момент, представляя, что на моем месте должен быть он.