Рэй Нэйлер – Гора в море (страница 9)

Эйко собирался отправить жалобу тайской компании, которой принадлежала эта штука, пытался сделать приличный снимок смазанного кода на потрепанной панели, когда какой-то мужчина сунул голову к нему под навес.

Мужчина разложил дешевый экран наладонника, на котором кокетничали изображения девиц. Ванна с двумя девушками, улыбающимися из-под пены, липнущей к их коже. Завернувшаяся в полотенце девушка, прислонившаяся к дверному косяку, окутанная паром, чуть покачивающая бедрами. И список цен. Небольших по японским стандартам. Дешевых – и развернутых прямо перед ним.

Эйко ни о чем таком не думал. Или считал, что не думает. Однако обнаружил, что кивает. Обнаружил, что именно это и искал. Обнаружил, что мужчина держит его за руку, ведет его по лестнице, где было прохладнее, чем снаружи.

Он вспомнил вестибюль: растрескавшуюся плитку цвета дешевых мятных леденцов. Потом – как у него тряслись руки, когда девицы стояли перед ним, построившись в шарфах примерно такого же дешевого мятного цвета, с номерами на плечах. Он выбрал двух. Какие у них были номера? Этого он сейчас не помнил. Он даже забыл, что именно выделило этих девушек. Что он высматривал? По чему судил? По их скулам? По изгибу бедра под шарфом и купальником? Он нервничал. Нервозность размывала его воспоминания точно так же, как это сделала бы интоксикация, она мешала вернуться к той картине и рассмотреть детали.

Они поднялись в тесном лифте: девицы болтали друг с другом по-тайски, время от времени поворачиваясь к нему с английскими вопросами. Как его зовут? Они ему кажутся хорошенькими? У него усталый вид. Он нервничает? Не надо нервничать. Он издалека?

У одной из них в руках был пластиковый ящичек, похожий на миниатюрную корзину для покупок. Он увидел там гель для душа, презервативы. Они назвали ему свои имена, которые он сразу же позабыл. Их имена были просто набором звуков, настолько же чуждых ему, как и то, что он сейчас делал. Еще более чуждых.

В комнате с белым кафелем они скинули с себя шарфы и купальники, а потом раздели его. Поставили его под душ, намылили. Они смеялись, перешучивались друг с другом. Одна из них, вся в пене, потерлась своим крутым боком о него, провела рукой по его бедру…

Из-за вызванного гистаминами желтоперок головокружения Эйко затошнило. Его чуть не вырвало прямо в воду. Бьярн повернул свое бородатое лицо в его сторону. Эйко напомнил себе, что за рвоту Бьярн утешит его прикладом.

Те девицы, скорее всего, были рабынями, как и он сейчас. Какой-то частью своего ума он понимал это и ужасался сделанному.

Тем не менее это не мешало ему тихо мастурбировать на ту сцену в своем гамаке, пока корабль качался и кренился на мощных тихоокеанских волнах. Вспоминая: член во рту у одной, потом у другой, его пальцы в них обеих, щекотливое прикосновение их промежностей к его запястьям, их тихие вздохи – фальшивые, но звучавшие достаточно достоверно.

Это были последние мелькающие картины из его прежней жизни. Похитили его, наверное, прямо из того борделя, или, может, еще откуда-то, спустя часы или даже дни. Он не мог сказать: все было во мраке. Чем бы его ни опоили, это стерло кусок времени. Его следующие воспоминания относились уже к этой жизни.

Ему не удавалось найти этот разрыв между двумя жизнями, тот момент, когда его захватили. Он исчез. По одну сторону темноты был тот Эйко, который приехал в АТЗХ, собираясь разбогатеть. По другую был раб.

Иногда Эйко все еще вспоминал про своих родителей, оставшихся на Окинаве. Они накопили деньги на его поездку в АТЗХ, точно так же как копили деньги на его образование. Это был очередной шаг, их следующее вложение в его будущее.

Когда он отправился в АТЗХ на чартерном рейсе компании, которая специализировалась на поставке в зону юных способных японцев, родители проводили его до аэропорта. Это было старое сооружение, наполовину заброшенное, обслуживавшее небольшое количество чартерных компаний, где до сих пор эксплуатировались небольшие самолеты с экипажем из людей. Его отец и мать с одинаковым выражением на состарившихся от забот лицах попрощались и быстро собрались уходить, как у них было заведено. Однако когда самолет накренился после взлета, Эйко увидел их машину, все еще стоявшую на парковке. Солнце отразилось от ветрового стекла, но он знал, что за этим блеском скрываются их лица, провожающие взглядом улетающий самолет сына.

Порой Эйко позволял себе фантазировать, что Япония его разыскивает. Он понимал, что это ложь. К этому моменту родители наверняка сообщили властям о его исчезновении. К этому моменту они уже дни или даже недели просидели за своими старенькими терминалами, взывая к администрации АТЗХ. Они, конечно же, связались с властями Окинавы и, возможно, даже Токио. Но что они могут выяснить? Все они? Его жизнь была перерезана, и один расплетенный конец повис в отеле АТЗХ, где он оставил свой багаж. А дальше от него не будет и следа.

«Разрыв между двумя жизнями».

Кое-кто из команды предавался таким же фантазиям – примерно месяц после попадания на корабль. Их ищут. Их найдут.

Остальные не пытались с ними спорить: океан приведет все необходимые аргументы. День за днем он заполнял все их поле зрения до самого горизонта, и единственной характерной чертой оставались постоянные изменения его поверхности в диалоге с небом. Достаточно скоро люди понимали: то, что давало им безопасность – семьи, государства, законы, будущее и прошлое, – осталось на твердой планете, планете суши. В этом нескончаемом мире беззаконной воды, куда они теперь попали, ничего этого не существовало.

Работавший рядом член команды положил руку в перчатке на плечо его прорезиненной робы.

– Держись, Эйко.

Он вернулся обратно в «сейчас». Его напарником в эту смену оказался Сон – худощавый вьетнамец на несколько лет старше Эйко. Он был инструктором по дайвингу и гидом на каком-то острове. Как он назывался? Эйко неинтересно было запоминать, точно так же как ему совершенно неинтересно было вспоминать имена тех двух проституток, чьи гладкие намыленные тела извивались рядом с ним.

Совершенно неинтересно.

И он увидел – как будто это происходило прямо сейчас перед ним, – как натягивается провисший канат. Канат ударяет Томаса в грудь, отправляя за борт, в серые волны.

И все.

Эйко вырвало прямо в грязь под ногами. Он почувствовал, как у него подламываются ноги и Сон подхватывает его, услышал раздраженный рык Бьярна: он нажал кнопку остановки, и сразу взвыла сирена.

– Гистамин, – услышал он объяснение Сона Бьярну. – Ему надо ненадолго выйти из помещения. Могу запросить прохлорперазин из аптечки.

Он услышал, как Бьярн по внутренней связи вызывает кого-то из других охранников:

– Разбуди кого-то из другой смены и отправь в быструю заморозку. У нас один привял. А ты, – проорал он Сону, – чтобы вернул свою задницу обратно через пять минут!

На камбузе Эйко приложил мокрое полотенце на лоб, выпил прохлорперазин – и ему сразу стало лучше. Он понимал, что завтра ему придется компенсировать пропущенное, проработать восемнадцать часов, но сейчас он предвкушал плитку рыбного белка, чашку отвара, долгий сон.

Несколько часов спустя он проснулся в своем гамаке из-за голосов. Стояла ночь. В бараке было темно и слышны были только двигатели, толкающие траулер через темноту вперед. И голоса, и вспышки красного света с улицы, которые каждые несколько секунд бросали на стену барака паутину теней.

Сон шептался в темноте с одним из пленных:

– Иногда мне уже становится все равно, что со мной будет. Если я никогда не вернусь к себе на острова – ну и что? Еще до того, как меня захватили, я потерялся. В Автономной торговой зоне я просто существовал. Не как на Кондао. Но я слышал, что благотворительный отдел «Дианимы», выкупивший остров у АТЗ, его отгородил. Мой дом в безопасности. Эти бездушные суда плавают по всему миру, выскребая из моря остатки рыбы, оставляя повсюду пустыню. Но Кондао теперь в безопасности. Рыбы в безопасности, дюгони, водоросли и рифы в безопасности. Черепахи. Все они в безопасности.

Кондао. Эйко теперь не забудет это название. Он прекратит забывать названия, имена. Он прекратит не интересоваться.

Потому что именно из-за этого он сюда попал. Ему не было дела. Да, так и есть. Ему было неинтересно, не было дела – и мир его наказал.

Ему ни до кого не было дела, пока он не увидел, как Томас улетает за борт. Но это – наконец-то – что-то в нем сдвинуло. До той поры в нем что-то было сломано. Может быть, теперь это начинает выправляться.

Мысленно, в своем дворце памяти, Эйко записал название «Кондао» на свитке рисовой бумаги. Он перевязал его куском грубой конопляной бечевы и подвесил на ветку сакуры в саду «Минагути-я» в варианте 1691 года.

Он услышал в темноте тихий смех Сона.

– Даже морское чудовище Кондао в затонувшем корабле в безопасности.

Коммуникация присуща не только людям. Все живое обменивается информацией на том уровне, который достаточен для его выживания. Коммуникация у животных и даже у растений на самом деле довольно изощренная. Однако люди отличаются от них тем, что используют символы – буквы и слова, которые можно собирать в самоотносимые множества, которые мы называем языком. С помощью символов мы способны отделить коммуникацию от прямой связи с тем, что нас окружает. Мы можем говорить друг с другом о том, что не здесь и не сейчас. Мы можем вести рассказы. Традиции, мифы, история, культура – это системы хранения знаний, и все они продукт символа. Использование символов – это нечто такое, чего мы не наблюдаем за пределами нашего вида.