Рэй Нэйлер – Эра Бивня (страница 8)

– И что, это работает? – поинтересовался Владимир.

– Да, старые методы – самые эффективные. Система осведомителей лишена тех изъянов, которыми грешат высокие технологии. Запомните две русские пословицы. – Доктор Асланов поднял ладонь и стал загибать пальцы: – Первая: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Вторая: «Говоришь по секрету, а выйдет всему свету». На двух этих истинах и зиждется наша система защиты, простая и безотказная. Но осведомители – лишь ее часть. Мы сами распространяем ложные слухи о кошмарных высоких технологиях, якобы поджидающих браконьеров в заказнике. Мины с датчиками – уловителями человеческих феромонов. Пули, наводящиеся на ДНК. Дроны-камикадзе размером с пчелу, способные мгновенно превратить голову человека в облако крови и мозгов. И мое любимое: роботы-львы, передвигающиеся с быстротой высокоскоростного поезда. Словом, у нас в заказнике воплощаются все самые жуткие человеческие фантазии. У царской медали было две стороны: власти не только тщательно собирали информацию, но и распространяли дезинформацию. Получился простой и эффективный метод управления.

– Если не изменяет память, последнего царя вместе с семьей расстреляли в подвале, – заметил Энтони.

Доктор Асланов пожал плечами:

– И на старуху бывает проруха. Рано или поздно любая система падает. Но, надеюсь, мамонты успеют расселиться по всей территории от Атлантики до Тихого океана, прежде чем падет наша. Мы не просто каких-то волосатых слонов возрождаем – мы восстанавливаем целую экосистему. Перемещаясь по степи, мамонты отодвигают границы леса и способствуют росту степных трав. Зимой в поисках травы они раскапывают снег и тем самым обнажают почву, что препятствует таянию вечной мерзлоты. Мамонты сделают наш мир жизнеспособнее и выносливее. Они помогут устранить хотя бы часть ущерба, причиненного человеком.

– Однако вы привозите сюда людей, которые будут их отстреливать, – сказал Владимир.

Смотритель принес еще одну сковородку с болтуньей. Владимир заметил, что аппетит возвращается. Он оказался куда голоднее, чем ожидал. Может, дело было в смене высот.

– Да.

– Вложив столько средств и сил в то, чтобы помешать людям их отстреливать.

– Да.

– Слушайте, если он вас нервирует, приношу свои извинения, – сказал Энтони. – Такой человек. Это у него в крови, ничего нельзя поделать. Если попытаетесь его заткнуть, станет только хуже.

– Ничего страшного, – отозвался доктор Асланов. – Мы с коллегами так друг с другом и разговариваем. Бесконечные споры. Мне кажется, я уже разучился нормально поддерживать разговор: любая беседа превращается в полемику. У нас, ученых-генетиков, работающих над возрождением вымерших видов, даже есть шутка: мол, споры – это такой метод исследования.

– Если вы пытаетесь уйти от ответа на мой вопрос, – дожевав, сказал Владимир, – имейте в виду: я ничего не забываю.

– Он все помнит, – подтвердил Энтони. – Поверьте, он не отстанет, пока не добьется своего.

– Я с удовольствием отвечу. Прекрасный и уместный вопрос. Мы не пускаем на территорию заказника браконьеров, потому что они очень быстро истребят всю популяцию. Мамонтов пока не так много, всего несколько сотен. Слоновой кости в природе больше нет. В Азии и Африке даже слоновьи ноги и шкуры стали товаром потребления, что обрекло на гибель и тех единичных особей, которые остались без бивней. На Севере в конечном счете запретили добычу мамонтовых бивней из вечной мерзлоты – это слишком пагубно сказывалось на окружающей среде. Охотники размывали берега рек гидропомпами, загрязняя воду. После того как цены на слоновую кость взлетели до небес, браконьеры исчисляются тысячами. И на запреты им плевать. Если эти люди доберутся сюда, вспыхнет новая война.

– Вы по-прежнему не ответили на мой вопрос, – вставил Владимир.

– Верно. Это предыстория. А сам ответ очень прост. Все упирается в деньги. Власти требуют, чтобы заказник работал на условиях самофинансирования. И приносил государству доход. У мамонтов пока нет естественных врагов – мы еще не возродили ни степного волка, ни пещерного льва, ни исполинских медведей ледникового периода, которые могли бы охотиться на детенышей. Кормовую базу мамонты делят только с карибу и бизонами, которым скоро составит компанию шерстистый носорог – сейчас ведется работа по его возрождению. Словом, у нас есть пространство – небольшое, строго контролируемое пространство – для отстрела нескольких мужских особей.

– Не понимаю. Разве оно того стоит?.. – не унимался Владимир.

– Видимо, Энтони не рассказал вам, сколько он заплатил за эту привилегию.

Владимир покосился на Энтони, подбиравшего с тарелки последние крошки яиц.

– Сколько?

– Был закрытый аукцион, Вова. Желающих поохотиться на мамонтов в мире немало.

– Сколько ты заплатил?

– Достаточно, чтобы заказник мог существовать еще много лет, – ответил доктор Асланов. – Чтобы мамонтов здесь защищали и после моего выхода на пенсию.

– Сколько?

Энтони пожал плечами:

– Примерно годовой доход со всех моих предприятий.

– Господи, это же…

Энтони его перебил:

– Избавь нас от сравнений с валовым продуктом маленьких стран, пожалуйста!

Столик для завтрака с белой скатертью, зафиксированной на алюминиевой раме зажимами, стоял сразу за пределами треугольника из «Бурлаков». На многие километры во все стороны расстилалось плато, упиравшееся в горную цепь. Отсюда было не понять, то ли эти горы находятся далеко и необычайно высоки, то ли удалены незначительно и высоту имеют небольшую. Плато казалось почти оранжевым в солнечных лучах, а припорошенные снегом горы порозовели.

Теперь, когда речь пошла об охоте и о том, для чего она нужна, Владимир притих и спорил только вполсилы. Он хорошо знал Энтони. У многих есть темная сторона, которую они не показывают остальным, – укромный закоулок в душе, куда не пускают ни посторонних, ни друзей, ни родню. Энтони отвел этому закоулку больше места, чем остальные, и львиную его часть занимал охотничий инстинкт.

При желании Владимир мог бы вступить в очередной спор о том, что в ходе других стычек он называл неодолимой тягой Энтони к «ритуальному убийству». О лицемерной попытке прикрыть ее благородными мотивами и идеями о сохранении видов. Однако подобные споры были лишены смысла. Владимир обвинял Энтони в кровожадности, жестокости, мракобесии и атавистических наклонностях. «Ты мнишь себя Хемингуэем, – говорил он. – Отважным звероловом. Эдаким Тедди Рузвельтом. Но это заблуждение. Ты просто фантастически богатый человек, который убивает ради забавы».

Однако дело было не только в этом. Владимир видел фотографии, которые Энтони никому больше не показывал, где тот был запечатлен вместе со своими трофеями. Ни на одном из снимков Энтони не улыбался. На его лице не было радости или удовлетворения. Он выглядел как человек, совершивший именно то, в чем его обвинял Владимир. Он выглядел как человек, совершивший убийство. Хуже того, он выглядел так, словно своими руками погубил то, что любил. На каждой такой фотографии Энтони выглядел изможденным. Опустошенным.

Энтони не коллекционировал охотничьи трофеи. Фотографировать себя позволял только на свой собственный, защищенный от взлома терминал. В их с Владимиром изысканной загородной усадьбе не было тайных комнат, как в замке Синей бороды, где хранились бы чучела убитых животных. Ничто не указывало на его страсть, не сохранилось ни единого свидетельства, кроме слайд-шоу шокирующих фотографий в телефоне, бесчисленных вариаций одного и того же портрета – портрета изнуренного, раздавленного человека и мертвого зверя у его ног. И охотник и жертва выглядели одинаково: словно лишились всего, что им было дорого.

Владимир ни разу не сопровождал Энтони в охотничьих экспедициях. Тот ни разу его не приглашал, а если бы и пригласил, получил бы отказ. И вдруг Энтони позвал его с собой поохотиться на мамонта, а Владимир неожиданно для самого себя согласился. Почему?

Наверное, ему хотелось понять. Увидеть сам миг – акт убийства. Стать чуть ближе к человеку, с которым дружил, но не очень хорошо его знал.

Энтони и доктор Асланов обсуждали технические детали: какое расстояние можно проехать на «Бурлаках» и сколько придется идти пешком. Тем временем Владимир наблюдал за всадником, который недавно появился из-за возвышенности на холмистой равнине и постепенно приближался к ним. Опять Владимир столкнулся с этим странным спецэффектом – невозможностью определить расстояние. Всадник неожиданно оказался рядом, и теперь его можно было рассмотреть во всех подробностях. Грязная камуфляжная куртка. Загорелое, застывшее в невозмутимой маске лицо. Блестящие глаза коня. В нескольких десятках метров от «Бурлаков» всадник спешился, оставил коня щипать траву, а сам подошел к столику и что-то сказал доктору Асланову по-русски. Ну или на другом языке, который Владимир принял за русский. Его вновь поразило, что когда-то его родные говорили на этом незнакомом и совершенно непонятном наречии. Носители одного с ним генетического кода умели извлекать смысл из этой тарабарщины, она задавала ритм и звучание их жизни.

– Это Константин, старший егерь. Говорят, одного нашли. Самца.

Энтони вскинул голову.

Выражение его лица так напугало Владимира, что он невольно попятился.