Рэй Нэйлер – Эра Бивня (страница 4)
Но Дамире запомнилось, что там не было ничего. Стояла духота, как в пустующих квартирах с центральным отоплением, где некому время от времени открывать форточку, чтобы регулировать температуру. Квартира ждала возвращения хозяина, однако в ее обстановке не было ничего, что отражало бы характер Тимура или могло принадлежать именно ему – тому, кто раз в месяц исправно покупал «слоновьи» подарки любимой племяннице. Получалось, что в этом нехитром повторяющемся действии – ежемесячном подношении маленьких подарков – и был весь Тимур.
– О нем некому было позаботиться, – сказала мама Дамиры, проведя пальцем по слою пыли на холодильнике. – Всем нужен такой человек.
Она вспомнила, как Тимур сидел на краю ее кровати. Мама ушла по магазинам, оставив ее на пару часов с Тимуром. В окно спальни лился вечерний свет – розовый, с лососевым отливом. Дядя перевернул страницу, откашлялся и начал читать: «Это только теперь, милый мой мальчик, у Слона есть хобот. А прежде, давным-давно, никакого хобота не было у Слона. Был только нос, вроде как лепешка, черненький и величиною с башмак. Этот нос болтался во все стороны, но все же никуда не годился: разве можно таким носом поднять что-нибудь с земли? Но вот в то самое время, давным-давно, жил один такой Слон, или, лучше сказать, малышка Слоненок, которая была страшно любопытна и кого, бывало, ни увидит, ко всем пристает с расспросами…»[1]
Лишь много лет спустя Дамира узнала, что в рассказе речь идет о слоненке-мальчике, которого дядя нарочно поменял на девочку. Для нее.
Дамира в темноте грузно переступила с ноги на ногу. Она обернулась и обвела взглядом остальных, выстроившихся в ряд за ее громадной спиной. Ближе всех стояла, понуро опустив голову, Кара. Она то и дело прикасалась хоботом к нёбу. Вспоминала Койона. Запах своего сына. Дамира не раз видела этот жест, да и ей самой – ее новому «я» в теле мамонта – он был хорошо знаком. Если на кончике хобота сохранялся хотя бы намек на какой-то запах, одно прикосновение им к органу Якобсона на нёбе будило ярчайшие воспоминания. Орган был порталом в лабиринты ассоциаций. Перед глазами возникали образы прошлого – примерно так же запахи воздействуют и на человеческую память, только у мамонтов образы получались в сотни раз ярче и подробнее. Они казались почти материальными, имели вес. По этим дорогам, ведшим в другие времена, можно было забрести в далекое прошлое – такое же подлинное и материальное, как настоящее, – стоило лишь прикоснуться кончиком хобота к нёбу. Запах горячей травы – лето – солнце – солнечные ожоги – койка в летнем лагере – пальцы в пятнах черничного сока – юные пальцы запутались в волосах у нее на затылке. Вода, подернутая ряской, – мостки на деревенском озере – глухие удары одной моторки о другую – весла в руках – выход на глиссер – волдыри на перепонке между большим и указательным пальцами.
Руки, которых нет. Тело, которого нет. Воспоминания из другой жизни. Из жизни Дамиры, которой больше нет.
Последнее воспоминание из той жизни, что оборвалась больше полувека назад: она сидит в удобном кресле, в стенах белой лаборатории, по всему телу – приятный дремотный гул. Впервые за очень долгое время она не думает о войне. Она просто здесь, среди своих воспоминаний о прошлом. О детстве, о студенческих годах. Ванилин старых библиотек, хранящих книги, которые никто никогда не сканировал и не переносил на цифровые носители. Древесный дым и морозные зимы в Томске.
– Как самочувствие? – спросила женщина в белом халате.
– Все хорошо.
– Отлично. Осталось совсем чуть-чуть.
Дамира взглянула на свой терминал, лежавший на столе. На экране блокировки маячило сообщение:
Дамира погладила хоботом свои ноги: там, на шерсти, еще держался запах кровавого следа и предсмертных мук Койона и Йекената. Затем пошла вдоль выстроившихся в ряд матриархов, прикасаясь хоботом к их губам. Они начали уставать. Это плохо. Сейчас нельзя терять бдительность. Когда она поднесла запах смерти к мордам и мягким податливым губам мамонтов, те сразу вскинулись, забыв об усталости, и гневно захлопали ушами. Замотали головами в ужасе.
Вот и хорошо.
Дойдя до конца ряда, она развернулась и побежала, набирая скорость. Она не трубила, как обычно в таких случаях. Она бежала бесшумно, насколько это возможно для зверя ее размеров, слегка покачивая бивнями из стороны в сторону в такт своим убыстряющимся шагам, подаваясь вперед, чтобы их вес тянул ее вниз по склону, к цели.
Остальные последовали ее примеру и теперь тоже бежали, стараясь не отставать от нее – старшего матриарха племени.
4
Занавески были из красного бархата. Мягкие, туго набитые сиденья обтянуты тканью того же цвета. На стенах панели из отполированной древесины грецкого ореха, в которых отражался теплый свет латунных светильников. Паркет на полу, устланном азербайджанскими, туркменскими и персидскими коврами. Под настольной лампой лежал круг теплого света, а в нем, на белой ажурной салфетке, – книга в зеленом кожаном переплете. На свету поблескивало оттиснутое золотом название: «Путешествие в страну мамонтов. Ваш путеводитель по миру ледникового периода».
Предполагалось, что обстановка должна напоминать пассажирам старинные железнодорожные купе класса люкс – Транссибирского экспресса, быть может. Воображение охотно подсовывало картинку: сидишь у окна, а мимо плывут бесконечные российские леса, и стук колес навевает дремоту…
Но нет. Салон трясло и качало, как корабль в бурю. Из-за деревянных панелей доносились странные стоны и громыхание. Под бухарскими коврами и паркетом ревел двигатель. Салон кренился из стороны в сторону, пол вздымался и опадал, и у пассажиров возникало ощущение, что они скорее пережидали шторм в открытом море, нежели ехали на поезде.
Владимир вышел из уборной, цепляясь за дверные косяки, и выждал немного, прежде чем плюхнуться на свое сиденье. Дверь в уборную за его спиной распахнулась и тут же с грохотом захлопнулась, отчего задрожало янтарное стекло в ее окошке.
В уборной Владимир помыл руки и ополоснул лицо, и теперь от него разило старомодным цветочным мылом и блевотиной. Запах такой, словно его только что вырвало в чей-то розарий.
– Какое отношение девятнадцатый век имеет к ледниковому периоду, мать вашу?
Энтони, друг Владимира, взглянул на него через столик.
– Не надо так на меня смотреть, Энт.
– Да никак я на тебя не смотрю. Я
– Честное слово, я стараюсь. Ей-богу…
– У тебя морская болезнь, – сказал Энтони.
– Да ладно?! – переспросил Владимир. – Вот уж не думал, что меня укачает посреди тайги!
– Строго говоря, это не тайга. Мы некоторое время поднимались в гору и теперь вот-вот выедем на плато.
– Куда-куда?
– На плато, – повторил Энтони, – где находится арктическая степь, или тундростепь. Поросшая травой равнина в самом сердце заказника. Смотрю, ты не учил матчасть, Вова.
Энтони раздернул красные занавески. В салоне горел свет, а за окном стояла безлунная ночь, поэтому он ничего не увидел, кроме собственного отражения в стекле да двух пар болтающихся чуть в стороне огней таких же «Бурлаков».
– Что ж, – сказал Владимир, – дороги в этом твоем заказнике просто ужасные.
– Здесь нет дорог, – отозвался Энтони. – Поэтому нам и нужны эти махины с колесами в рост человека и шинами низкого давления. Больше здесь ни на чем не проехать.
– А ты, конечно, перед поездкой успел посмотреть про них с десяток видосов.
– Около сотни, пожалуй. К твоему сведению, это еще и амфибии.
– Сразу чувствуется. Я сам вот-вот отращу себе жабры.
Энтони опять смерил его взглядом.
– Знаю я этот твой взгляд. Знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Владимир. – Это же земля моих предков. Я должен слышать ее зов, ощущать связь с родными местами. Сердце должно щемить от чувств, ведь я возвращаюсь к истокам!.. Слушай, мне правда стыдно, что я ничего подобного не испытываю. Мне бы хотелось, честно! Когда мы гуляли по Красной площади, я прямо заставлял себя почувствовать эту связь… Этот
– Двадцать пять.
– Четверть века! Это больше половины моей жизни, Энт.
– Я только хотел…
– Слушай. – Владимир потянулся через стол и хлопнул Энтони по предплечью. – Все нормально. Я понимаю, как это для тебя важно. Интересный опыт. Приключение. Я уж молчу о том, сколько ты вбухал…
– Дело не в деньгах.
– Да, но все же глупо тратить такую уйму денег, чтобы потом всю поездку хандрить и обниматься с унитазом. И я хочу, чтобы ты знал: я не хандрю. Просто мне здесь странно. В Москве, особенно на экскурсиях, на нас все как на инопланетян смотрели. Одна половина с ненавистью, другая – с ужасом. Будто мы какой-то ядовитый газ испускаем. И я действительно вспоминал бабушку с дедушкой! Почувствовал связь… Готов поручиться, именно так они и выглядели, пока не уехали. Как эти люди. Дед даже вспоминать о России отказывался. Стоило кому-то поднять эту тему, он вставал и выходил за дверь.