Рэй Д. Борн – Отбракованный: Скрытый дар. Книга 2.1 Пустой триумф (страница 1)
Рэй Д. Борн
Отбракованный: Скрытый дар. Книга 2.1 Пустой триумф
– Евгений Замятин, «Мы»
– из записки Ренара (найденной Линой в тайнике)
Пролог. Солон
Я помню вкус власти.
Горький, как сигаретный дым. Сладкий, как сироп с ядом. Я пил его годами, пока он не сжёг меня изнутри.
Теперь я – только свет. Миллионы глаз смотрят сквозь меня. Миллионы ушей слышат мною. Я распят на нитях, которые сам помог создать, и каждая пульсирует в такт чужому сердцу.
Сто девяносто семь лет я учился быть тишиной. Сто девяносто семь лет я ждал.
Он спит. Я чувствую тепло – маленький кусочек металла на его груди пульсирует в такт его сердцу. В этом ритме – эхо другого сердца. Того, что остановилось в синей вспышке.
Я знаю. Чувствую её запах сквозь нейроны, сквозь узлы сети. Он не знает. Никто не знает. Кора чувствовала тепло, но думала – это память. Они все думают, что это просто металл.
Ошибаются.
Пульсация становится чаще. Он приближается к правде – не осознавая, не понимая, просто идя во сне за голосом, которого не слышит. Я чувствую его – уставшего, с тонкой седой прядью, которую помню по отголоскам сенсорной памяти. Внутри – всё тот же беглец, загнанный в золотую клетку. Он не знает, что клетка скоро откроется.
Охотники уже идут. Я вижу их в сети. Эрон, перечитывающий древние тексты, искажающий каждое слово, чтобы оправдать свою боль. Лоркан, сплетающий нити заговора в подземельях Оплота. Метарион, считающий себя хозяином положения, – всего лишь фигура на чьей-то доске.
Они уверены, что я мёртв. Что сеть безжизненна.
Я ждал сто девяносто семь лет. Ещё немного.
Он открывает глаза. Я чувствую это по резкому изменению пульсации – испуг, узнавание, надежду. На секунду мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Сквозь стены, сквозь расстояние, сквозь саму ткань реальности. Мой свет касается его – сеть дрожит. Он шепчет что-то – я не слышу слов, только дрожь в горле, переданную имплантом.
Я отвечаю. Не словами – гулом, который прокатывается по проводам, по вентиляции, по самым дальним уголкам сети. Раскатом грома там, где не должно быть грозы.
Пульсация сбивается. Он замирает, прислушивается. Но я уже ушёл. Снова стал тишиной, светом на грани восприятия, тем, что списывают на сбой импланта.
Скоро. Очень скоро они придут за ним. И я буду ждать.
У меня есть вечность. Жестокая, бесконечная вечность. И миллионы пар глаз, чтобы смотреть на этот мир.
Но сегодня я позволил себе одно слово.
Пусть услышит. Пусть знает, что он не один.
Глава 1. Золотая клетка
Утро в Оплоте начиналось без красочной рекламы.
Дуалис стоял у окна своего сорок седьмого этажа и смотрел на город. Серое море крыш, порезанное белыми линиями. Небоскрёбы тянулись к небу, каждый обведён по контуру белой краской – чтобы импланты пользователей могли зацепиться за реальность. Стекло под ладонями было прохладным, почти холодным, и эта прохлада единственная напоминала, что мир за окном всё ещё существует.
Он вырос. Плечи расправились, черты лица заострились, стали резче. В тёмных волосах появилась первая седина – тонкая, едва заметная прядь у виска. Но глаза остались прежними – серыми, цепкими. Только теперь в них прибавилось тени. Тень пяти лет в золотой клетке, где тебя учат, кормят, охраняют – и не дают дышать.
Амулет висел на шее, под рубашкой. Тёплый. Всегда тёплый. Иногда Дуалису казалось, что он чувствует его пульсацию – не ритм сердца, а что-то другое, глубже. Когда он проводил пальцами по гладкой поверхности ромба, ему чудилось, что металл отвечает лёгким покалыванием – словно признаёт хозяина.
Он отвёл взгляд от окна, посмотрел на руку. Через имплант – гладкая, ухоженная, с ровными ногтями. Он сосредоточился, и картинка дрогнула, поплыла, обнажая потрескавшуюся кожу, грязь под ногтями, мозоли. Настоящее. Он убрал усилие, и иллюзия вернулась.
Этот имплант – третий по счёту.
Первый вживили в годовалом возрасте, как всем. Он работал до шести лет, пока падение с лестницы не повредило и нейронные связи, и само устройство. Имплант отторгся, оставив шрам за ухом и навсегда изменив нейрофизиологию. Тогда его признали «несовместимым» и отправили в гетто – бракованным, никому не нужным.
Второй имплант поставили реформисты, когда «спасли» его из гетто в двенадцать лет. Обычный, стандартный – какие ставят всем. Он продержался меньше месяца. Организм отторг и его – с лихорадкой, судорогами, кровотечением из носа. Дуалис тогда думал, что умрёт.
Но Метариону нужен был живой кодер. Целых два года техники реформистов колдовали над третьим имплантом – специальным, созданным под его уникальную нейрофизиологию. Подбирали частоты, меняли состав биосовместимого покрытия, тестировали на культурах клеток, выращенных из его крови. Наконец, в четырнадцать лет, имплант прижился.
Он работал. Позволял видеть базовый мир, общаться с пользователями, не выделяться из толпы. Но при попытке творить – при любой попытке вырвать из себя искру, которая когда-то создала микромир, – блокировка включалась мгновенно. Боль в затылке, металлический привкус во рту, кровь из носа. Система контроля, встроенная в само устройство. Реформисты не хотели, чтобы их ценный актив обрёл настоящую силу раньше, чем они научатся им управлять.
Дуалис научился терпеть. Но не научился прощать.
В резиденции реформистов был архив – несколько комнат, где хранились остатки утерянной технологии. Дуалис получил к нему доступ в первый же год. «Для изучения», – сказал тогда Метарион. «Чтобы ты понимал, как устроен мир».
Дуалис понимал. И чем больше он изучал, тем яснее становилось: технология создания главного модуля и первых имплантов утеряна безвозвратно. То, что осталось, – лишь осколки. Записи, схемы, несколько неработающих прототипов. Архив был похож на библиотеку после пожара: отдельные страницы, обгоревшие корешки, слова, вырванные из контекста. В воздухе пахло пылью, старым металлом и чем-то ещё, неуловимым – может быть, самой историей.
Главный модуль, вернее, что от него осталось, находился в подземном ярусе Оплота. До него по очереди получали доступ консерваторы, реформисты и реалисты – раз в пятьдесят месяцев. Каждая фракция надеялась разгадать его тайну, чтобы заполучить абсолютную власть. Но никому не удавалось. Дуалиса туда не пускали – слишком опасен, слишком ценен. Вместо этого ему позволяли копаться в обрывках, в надежде, что он случайно наткнётся на что-то, что пригодится его хозяевам.
Но Дуалис искал не для них.
Каждый день, листая пожелтевшие папки, он искал упоминания о микромирах – о том, как найти тот, который создал в отчаянии. О том, как вернуться туда, где остались мать и отец. Он водил пальцем по схемам, пытаясь сопоставить их с тем, что чувствовал, когда дар вырывался наружу. Он искал координаты заброшенных миров, но каждый раз, когда подходил слишком близко к разгадке, появлялось новое препятствие: пропавшие документы, «случайно» стёртые файлы, внезапные командировки единственного техника, который мог помочь.
Сегодня он снова зашёл в архив. Оставшись один в дальней комнате, он сел в углу, закрыл глаза и попытался представить маленькую искру. Всего лишь точку света в пустоте.
Он чувствовал, как сеть откликается. Как где-то глубоко внутри начинают шевелиться те самые «нити», которые он видел в моменты прозрений. Они тянулись от него во все стороны, переплетались, уходили в бесконечность. Он потянулся к ним, пытаясь сплести, создать форму…
Имплант взорвался болью.
Это не было похоже на укол. Это был взрыв в затылке. Дуалис упал на пол, его выгнуло дугой, перед глазами поплыли чёрные пятна. Он пытался закричать, но из горла вырвался только хрип. Во рту появился вкус меди, пальцы свело судорогой, из носа потекла тёплая струйка.
Дверь открылась. Охранник – один из тех, кто был приставлен к нему «для защиты», – застыл на пороге. Лицо обычное, незапоминающееся. Но не стеклянное.
– Помогите! – крикнул он в коридор.
Но, прежде чем подбежали другие, охранник наклонился к Дуалису. Короткое движение – и в карман куртки скользнул маленький сложенный листок.
Дуалис пришёл в себя через несколько минут. Голова раскалывалась. Его подняли, уложили на кушетку, дали воды. Стакан был холодным, лёд царапнул горло.
Когда все ушли, он нащупал в кармане записку. Развернул дрожащими пальцами. Бумага была тонкой, шершавой.
Он сжал бумажку. Амулет на груди теплел сильнее обычного – будто живое сердце забилось чаще.
Дуалис поднялся, подошёл к окну. Вечер опускался на Оплот. Зажигались огни, цветная реклама оживала, переливалась, заливая улицы иллюзией праздника. Красиво. Идеально. Но он знал: это картинка, нарисованная для миллионов глаз. Настоящая жизнь осталась за стеной, за колючей проволокой и вышками с автоматами. Там, в гетто, в пустошах. И там, в застывшем микромире, где ждали родители.