Рэй Брэдбери – Зеленые тени, Белый Кит (страница 28)

Ко второй подушке была приколота записка: «Уезжаю в Венецию или к черту, что первым подвернется под руку. Спасибо за убежище. Если твоя жена когда-нибудь уйдет, приезжай и найди Нору Затяжных Дождей и Страшных Пожаров. До свидания».

— До свидания, Нора, — сказал я, глядя на бурю за окном.

Под седыми волосами на затылке у Финна был глаз. Волосы зашевелились. Спина напряглась.

— Это не янки ли вошел в дверь? — сказал он, вглядываясь в бокал, который вытирал так, словно это был хрустальный шар.

— Тебе знакома моя походка? — спросил я.

— Не бывает одинаковых отпечатков пальцев и походок.

Финн обернулся, чтобы лицезреть меня, весь в раздумьях о вышеупомянутой походке.

— Бежишь от себя?

— А что, видно?

— Он тебе и продохнуть не дает, да?

Финн окинул взглядом свою коллекцию элей и пива, возвышающуюся как орган, но остановил выбор на коньяке и подождал, пока я за ним подойду.

— Это поможет тебе сбить с дверей замок, — заметил он.

— Уже сбит, — сказал я, облизываясь.

— Ты что же, работаешь семь дней в неделю, от семи до десяти часов в сутки и без выходных? А в кино он тебя отпускает?

— Только с разрешения.

— В туалет?

— Если очень попросить.

— Прости за любопытство, парень, но, находясь тут все это время, не проторил ли ты тропки к местным прекрасным девам или к их брюквоподобным и картофелевидным мамашам и тетушкам?

— Дома я оставил жену, — сказал я, — которая вскоре может меня навестить. Она не найдет ни помады на моем воротнике, ни длинных волос на пиджаке.

— Жаль, а ты производишь такое впечатление, словно обладаешь моей мощью.

— Иллюзия, — сказал я. — Женщины сбивают меня с ног и волокут за собой.

— Есть разные способы передвижения, — признал Финн. — Но сейчас ты нуждаешься в коротком отдыхе, прежде чем пойдешь бороться с двумя Чудовищами — в море и в седле.

Я вздохнул, и Финн подлил мне бренди.

— Он тебя еще не заставил брать уроки верховой езды? — попытался угадать Финн. — Он в этом деле мастак. Сколько здесь перебывало парней, которые брали напрокат лошадь, скакали вслед за охотой и падали, кувыркаясь и ломая ключицы, прежде чем ты сюда прихромал!

— Это из-за сапог для верховой езды, что я купил.

— Таким образом, в данный момент ты на пол пути к конюшне, или к больнице, или и к тому и другому. Но вот сюда идут наши ребята. Ни слова про себя. Они тебя запрезирают, если узнают, от чего ты сюда пришел скрываться.

— Они, наверное, и так меня презирают.

— Как янки — конечно, но как собутыльника — нет. Тсс.

Молодежь и старики Килкока нетвердой походкой проникали в заведение, чтобы отведать влаги, которая заставляет зеркала сиять, а фары — сверкать.

Я удалился в философскую кабинку подумать.

Я прямиком прошел в задний рабочий кабинет Кортаун-хауса, где Джон просматривал корреспонденцию и отвечал на письма. Но я не стал отдавать ему привычные шесть страниц сценария. Вместо этого я снял свою твидовую шапочку, взглянул на свою куртку, твидовые бриджи и полусапожки и сказал:

— Джон, половина этой одежды мне ни к чему.

Джон посмотрел на меня ленивым взглядом игуаны из-под полуприкрытых век.

— С какой стати, малыш? — сказал он.

— Хватит с меня уроков верховой езды, Джон.

— А-а?

— Довольно уроков верховой езды и скачек за гончими.

— Почему ты так говоришь, сынок?

— Джон, — сказал я, набрав полные легкие воздуха. — Что тебе важнее: скачки с гончими или охота на Кита?

Джон на мгновение задумался.

— Что ты предпочитаешь? — спросил я. — Чтоб я остался жив, а Кит подох или чтоб я откинул копыта, а сценарий остался недописанным?

— Постой, дай мне во всем разобраться...

— Нет уж, Джон, это ты дай мне во всем разобраться. Я сегодня утром трижды чуть не свалился с лошади в школе верховой езды. С лошади лететь долго, Джон, я больше туда не ходок.

— Боже, малыш, да ты, похоже, сильно не в духе.

— Не в духе? — прислушался я к своему голосу. — Так, что дальше некуда. Договорились, Джон? Отныне никаких черных лошадей, только Белые Киты!

— Господи помилуй, — сказал Джон, — ну, если ты так настроен...

Целый день пройдет, пока весть о рождении человека перебродит, отстоится и облетит ирландские луга, прежде чем попадет в ближайший городок и в дорогой нашему сердцу Финнов паб.

Но если кто-нибудь умрет, в полях и на холмах пробуждается целый симфонический оркестр. По всей стране прокатывается великое «та-та-та-та», отскакивая от досок, на которых мелом начертано меню паба, и побуждая выпивох громогласно требовать: «Еще!»

Так было и в тот нескончаемый день, когда вдруг не пошел дождь и — посмотрите туда! — солнце вернулось фальшивой имитацией загубленного лета. Паб не успел открыться, проветриться и заполниться людьми, как Финн, стоя в дверях, увидел облако пыли на дороге.

— Это Дун, — пробормотал Финн. — Быстроногий вестник. Несет плохую новость, а то бы не бежал сломя голову!

— А! — закричал Дун, перескочив порог. — Кончено. Он умер!

Толпа за стойкой бара обернулась, как, впрочем, и я.

Дун насладился этим триумфальным мигом, заставляя нас подождать.

— А, черт, на, пей. Может, это развяжет тебе язык!

Финн вложил стакан в протянутую в ожидании руку Дуна.

Дун промочил горло и разложил по порядку факты.

— Лорд Килготтен собственной персоной. Умер. Часа еще не прошло! — выпалил он наконец.

— Боже праведный, — тихо сказали все как один. — Царствие ему небесное. Какой был замечательный старик. Отличный парень.

Ибо все сошлись на том, что лорд Килготтен бродил по их полям, пастбищам, конюшням и захаживал в этот бар столько лет, сколько они себя помнят. Его уход — все равно что уход норманнов обратно во Францию или треклятых англичан из Бомбея.

Поднимая стакан в его память, Финн сказал:

— Отменный человек, даже несмотря на то, что две недели в году он проводил в Лондоне.

— Сколько ему было? — спросил Бранни-ган. — Восемьдесят пять, восемьдесят восемь? Мы думали, что схороним его задолго до этого.

— Таких, как он, Господу приходится хватить топором, чтобы отправить на тот свет, — сказал Дун. — Мы думали, Париж сведет его в могилу. Прошли годы — и ничего. Выпивка должна была утопить его, но он выплыл на берег. Час назад в поле, когда он под деревом собирал землянику со своей девятнадцатилетней секретаршей, ударила тончайшая молния.

— Боже, — сказал Финн. — В это время года не бывает земляники. Это от нее его хватил удар и испепелил до хрустящей корочки!

Раздался залп хохота, словно салют из двадцати одного орудия, который смолк, только когда все задумались над происходящим. А народ все прибывал, чтобы подышать воздухом и благословить старика.