Рэй Брэдбери – Семья вампиров (страница 23)

Попасть в капеллу можно было через хоры: так я и сделал. Подойдя к перилам, взглянул вниз. Там царил полумрак. Свечи в высоких подсвечниках, окружающие гроб, едва мерцали и давали мало света. А свеча у аналоя, где читал монах, оплыла и трещала.

Хорошо всмотревшись, я увидел, что сам монах лежит на полу, раскинув руки и ноги, и на груди его была накинута точно белая простыня.

Нечаянно взглянув на гроб, я остолбенел…

Гроб был пуст!.. Дорогой покров, свесившись, лежал на ступенях катафалка.

Я старался очнуться, думая, что сплю; протер глаза, нет, как ни неверен свет свечей, как ни перебегают по стенам тени… гроб все же был пуст…

Не помня себя от радости, я бросился к маленькой темной лесенке, что вела с хор в капеллу. Недаром, убеждал я себя, я заметил у покойницы странную подвижность членов; это оказалась не смерть, а только сон, летаргический сон… мелькало у меня в уме. «Слава Богу, слава Богу», — повторял я.

Кое-как, в полной темноте, я скорее скатился, чем спустился с лестницы. Врываюсь в капеллу, бросаюсь к гробу… Боже… что же это!.. Покойница лежит на месте, руки скрещены, и глаза плотно закрыты. Даже розаны, которые я вечером положил на подушку, тут же, только скатились набок.

Снова протираю глаза, Снова стараюсь очнуться ото сна… Обхожу гроб. На полу лежит монах; руки и ноги раскинуты, голова запрокинулась. Мелькает мысль: где же простыня и… исчезает.

Я не доверяю своим глазам… в висках стучит…

Нет, это стучат во входные двери со двора. Машинально подхожу, снимаю крючок. Свежий ночной воздух сразу освежает мне голову.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Входит ночной сторож в сопровождении двух рабочих.

— Ах, это вы, доктор! — говорит сторож и облегченно вздыхает. — А я-то напугался. Иду это по двору, а за окнами капеллы точно кто движется; ну, думаю, не воры ли? Боже избави, долго ли до греха. На графине бриллиантов этих самых много-много: люди говорят, на сто тысяч крон! Подхожу к окнам, слышу — шелестит подлый, ходит да как вдруг заохает, застонет… Ну, я побежал, позвал парней, одному-то жутко, — закончил сторож.

— Вы пришли очень кстати, с монахом дурно, надо его вынести на воздух, — велел я.

— Ишь, как накурил ладаном, прямо голова идет кругом, — сказал один из парней, поднимая чтеца. — Ну и тяжел же ты, божий человек! — прибавил он.

В это время из рукава монаха выпала пустая винная бутылка и покатилась по полу. Парни засмеялись.

— Отче-то упился, да и начадил без меры. Недаром же он и стонал тут, ребятушки, страсть как страшно! — ораторствовал сторож.

Вынеся монаха во двор и положив на скамью, мы стали приводить его в чувство. Это удалось не сразу. Угар и опьянение тяжело подействовали на полного человека. Наконец он открыл глаза: они дико бегали по сторонам.

Я приказал дать ему стакан крепкого вина. Он жадно выпил, крякнул и прошептал:

— Неспокойная, ох, неспокойная ваша графинюшка…

Начало рассветать: послышался звон церковного колокола к ранней службе.

Я пошел к себе, желая все обдумать, но едва прилег на кровать, как моментально заснул.

День прошел обычно. Мойах, как ни странно, совершенно оправился и просил только двойную порцию вина «за беспокойство». Я увидел, как экономка Пепа подавала ему жбан с вином, и шутя сказал ей:

— Смотрите, Пепа, возьмете грех на душу, обопьется ваш монах.

— Что вы, доктор, да разве они по стольку выпивают в монастыре! А небось только жира нагуливают, — ответила Пепа.

Ночью я часто просыпался, но решил не вставать. Рано поутру слышу нетерпеливый стук в мою дверь. «Несчастье!» — эта мысль сразу же пришла мне в голову. В один момент я был готов. Отворил дверь.

Передо мной стояла Пепа; на ней, что говорится, лица не было.

— Доктор, доктор, монах… монах умер… — заикаясь, произнесла наконец она и тяжело опустилась на стул.

Я поспешил в капеллу. На той же лавке, что и вчера, лежал монах. Он был мертв. Глаза его были широко открыты, и все лицо выражало смертельный ужас. Кругом собралась вся дворня, охали, крестились.

— Кто и где его нашел? — спросил я.

Выдвинулся комнатный лакей.

— Господин граф приказали вставить новые свечи ко гробу графини, я и вошел в капеллу, глядь, а он лежит у самых дверей.

— Верно выйти хотел, смерть почуял, — раздались голоса.

— Да не иначе как почуял, через всю капеллу притащился к дверям.

— В руке у него было два цветка, мертвые розы. Вчера ребята из деревни целую корзину их принесли, весь катафалк засыпали.

— Верно, беднягу покачивало; он и оперся и зацепил их.

— Хорошо еще, что покойницу-графинюшку не столкнул, — рассказывали мне наперебой слуги.

Я слушал, и в голове у меня гудело, и в первый раз в душе моей проснулся какой-то неопределенный ужас. Смерть была налицо, и делать мне, собственно говоря, было нечего.

Но все-таки я велел перенести труп в комнату и раздеть: Первое, что я осмотрел, была шея, и на ней я без труда нашел маленькие кровяные пятнышки — ранки. Тут у меня впервые зародилась мысль, что ранки эти имеют какую-то связь со смертью. До сих пор я не придавал им значения, я их почти не осматривал, хотя подобные же были и на всех без исключения других виденных мною за это время трупах. Однако медицина учит нас, что от таких мелких ссадин не умирают… Теперь дело было другое. Ранки были небольшие, но глубокие, до самой вены. Кто же и чем наносил их?

Пока я решил молчать.

Монаха похоронили.

Графиню спустили в склеп. Для большей торжественности ее спустили не по маленькой внутренней лестнице, а пронесли через двор и сад.

И в день похорон члены ее оставались мягкими и мне даже показалось, что щеки и губы у ней порозовели. Не было ли это вызвано влиянием света яркого солнца сквозь разноцветные стекла витражей капеллы?

На похоронах было много народу. После погребения, как полагается, было, как принято в наших краях, большое угощение как в замке, так и в людских. Когда прислуга подняла рюмки «за упокой графини», некоторые начали шуметь и выражать неудовольствие по адресу старого американца. Он ни разу не пришел поклониться покойнице. И утром, на выносе тела, его также никто не видел. Напротив, многие заметили, что дверь и окно сторожки были плотно заперты. Под влиянием вина посыпались упреки, а затем и угрозы в адрес американца.

Смельчаки тут же решили проучить его. Толпа под предводительством крикунов направилась в сад к сторожке. Американец, по обыкновению, сидел на крылечке. С ругательствами, потрясая кулаками, толпа окружила его.

Он вскочил, глаза его злобно загорелись, и, прежде чем наступающие опомнились, он заскочил в сторожку и захлопнул дверь.

— А так-то ты, иноземная морда, — вскричал молодой конюх Герман. Он вскочил на крылечко и могучим ударом ноги вышиб дверь.

Ворвались в сторожку, но она была пуста. Даже искать было негде, так как в единственной комнате только и было, что кровать, стол и два стула.

— Наваждение, — сказал Герман, пугливо оглядываясь.

Всем стало жутко. Все так и шарахнулись от сторожки. Выбитую дверь поставили на место и молча один за другим выбрались из сада.

В людской шум возобновился.

Обсуждали вопрос, куда мог деться старик. Предположениям и догадкам не было конца. Многие заметили, что комната в сторожке имела нежилой вид. Стол и стулья в ней были покрыты толстым слоем пыли, кровать не тронута. Где-же жил американец, и как, и куда он потом исчез?

И опять слово «наваждение» раздалось в толпе. Чем больше говорили, промачивая в то же время горло вином и пивом, тем запутаннее становился вопрос. И скоро слово «оборотень» пошло Гулять из уст в уста.

Прошла неделя. Отец твой почти безвыходно находился в склепе, часто даже в часы обеда не выходил оттуда. Смертность же как в замке, так и в окрестностях прекратилась.

Дверь сторожки стояла по-прежнему прислоненной — видимо, жилец ее назад не явился.

Из города поступило какое-то заявление, и отец твой должен был, хочешь не хочешь, уехать туда дня на три, на четыре.

На другой день после его отъезда снова разразилась беда. После опросов дело выяснилось в таком виде: после людского завтрака кучер прилег на солнышко отдохнуть и приказал конюху Герману напоить и почистить лошадей.

К обеду конюх не пришел в людскую, на это не обратили внимания. К концу обеда одна из служанок сказала, что, проходя мимо конюшен, слышала топот и ржание лошадей.

— Чего он там балует, черт, — проворчал кучер и пошел в конюшню.

Вскоре оттуда раздался его крик: «Помогите, помогите». Слуги бросились в конюшню. Во втором стойле, с краю, стоял кучер с бичом в руках, а в ногах его, ничком, лежал Герман.

Кучер рассказал, что, придя в конюшню, он увидел, что Герман развалился на куче соломы и спит.

— Ну я его и вдарил, а он упал мне в ноги да, кажись, мертвый!

Германа вынесли.

С приходом людей лошади успокоились: только та, в стойле которой нашли покойника, дрожала всеми членами, точно от сильного испуга..

Позвали меня. Я тотчас отворотил ворот рубашки и осмотрел шею. Красные свежие ранки были налицо! В том, что Герман был мертв, я был уверен; но ради успокоения прислуги проделал все манипуляции по искусственному дыханию и приведению его в чувство. Затем я приказал раздеть его и внимательно осмотрел труп. Ничего. Атлетические формы Геркулеса! Так как никто не заявлял претензий — я сделал вскрытие трупа.