Рэй Брэдбери – Отныне и вовек (страница 9)
— Все.
— И Неф тоже?
— Не стану обманывать.
— Да ведь она моложе меня!
— Почитай, в бабки тебе годится.
— Ужас какой!
— Такими нас сотворил Господь. Но на самом деле климат тоже играет свою роль. И еще — вино, разумеется.
Кардифф уставился на свою пустую рюмку:
— Кто пьет это вино, тот живет до двухсот лет?
— Если не употребляет до завтрака. Да ты пей в охотку, мистер Кардифф, не стесняйся.
Глава 17
Элиас Калпеппер подался вперед, изучая записи в блокноте Кардиффа.
— Какие еще будут сомнения, вопросы или соображения?
Кардифф в задумчивости перечитывал свои заметки.
— В Саммертоне, по-моему, бизнес на нуле.
— Теплится кое-что по мелочи; но настоящих зубров нет.
— Бюро путешествий отсутствуют, железнодорожный перрон только один, да и тот грозит рассыпаться в прах. Главная дорога — сплошные колдобины. Никто никуда не ездит, да и сюда почти никто не заглядывает. Как вы умудряетесь держаться на плаву?
— Пораскинь мозгами. — Калпеппер пососал трубку.
— Да я пытаюсь, черт побери!
— Ты ведь слышал про полевые лилии. Мы не трудимся, не прядем.[6] Как и ты. Тебя не тянет скитаться по свету, правда? Разве что в редких случаях, вот как теперь. В основном все путешествия совершаются у тебя меж двух ушей. Верно я говорю?
— Как же я не догадался! — вскричал Кардифф, хватая блокнот. — Отшельники. Анахореты. Затворники. Каких десятки и сотни. Вы — писатели!
— Верно мыслишь.
— Занимаетесь сочинительством!
— В каждой комнате и мансарде, на каждом чердаке, в подвале и чулане, по обеим сторонам дороги, от центральной площади до городских окраин.
— Все жители? Целый город?
— За исключением горстки неграмотных лентяев.
— В жизни о таком не слышал.
— Теперь услышал.
— Зальцбург — город музыкантов, композиторов, дирижеров. Женеву населяют банкиры, часовых дел мастера, неудачливые горнолыжники. Нантакет — по крайней мере, в прежние времена — это флотилия, матросы, вдовы китобоев.[7] Но здесь-то, здесь!
Вскочив с кресла, Кардифф, словно безумец, вперился во мрак ночного города.
— Не жди услышать треск пишущих машинок, — предупредил Калпеппер. — У нас тишина.
«Карандаш, авторучка, записная книжка, лист бумаги, — подумал Кардифф. — Шепоты грифеля и чернил. Неслышные, как лето, мысли в неслышный, как лето, полдень».
— Писатели, — пробормотал Кардифф себе под нос, — без нужды не скитаются по свету. А рукопись не выдаст, какого ты роду-племени, какого пола, какого роста. Хоть лилипут, хоть великан. Писатели! Черт меня раздери!
— Не чертыхайся.
Кардифф обернулся к своему собеседнику:
— Уж не хотите ли сказать, что все они печатаются?
— Большинство.
— Назовите какие-нибудь имена — может, я знаю?
— Ты не знаешь, а я не скажу.
— Заповедник талантов, — выдохнул Кардифф. — Но что их всех сюда привело?
— Гены, хромосомы, склонности. Разве тебе не известно о литераторских поселках? Вот и у нас такой, только размерами побольше. Мы — единомышленники. Родственные души. Никто никого не зажимает. Кстати, алкоголиков у нас не встретишь, попоек и оргий не бывает.
— Иначе говоря, Скотту Фитцджеральду сюда путь заказан?
— Близко не подпустим.
— С тоски повеситься можно.
— Только если лишиться карандаша и бумаги.
— А вы тоже пишете?
— В меру своих скромных возможностей.
— Поэт, не иначе!
— Зачем так громко? Еще услышат.
— Вы — поэт, — повторил Кардифф шепотом.
— Мой конек — хайку. В полночь нацепляю очки, берусь за перо. Правда, слоги не укладываются в размер.
— Ну-ка, ну-ка?
Калпеппер продекламировал:
Кардифф оценивающе присвистнул:
— Как бы я ни старался — мне такого не сочинить!
— А ты не старайся. Просто сочиняй.
— Обалдеть! Еще что-нибудь!
Калпеппер умолк и, пряча смущение, взялся набивать трубку.
— Второе я редко вслух читаю. Слишком грустно.