Рэй Брэдбери – Мир «Искателя» (страница 9)
— Раздеть! Ребенка раздеть! Укутали!
Доктор сел на подставленный стул. Кто-то все время тер ему руки. Владимир Петрович не чувствовал, а видел, что это делают. Рук у него словно и не было. Только глаза. И они слезились. Он приказывал их поминутно вытирать. Он орал, и люди молчаливыми тенями выполняли его приказы.
— Чепуха! — рявкнул он наконец. — Чепуха! Просто ангина. А сыпь — потница. Не кутать! Пенициллин!
Ему что-то говорили о неумении, но он не слушал и не хотел слушать. Он приказывал. Молодая женщина — мать ребенка — послушными, даже спокойными от его крика руками сама сделала малышу укол, хотя, наверное, никогда в жизни не держала шприц. Но доктор был так грозен, так непреклонен, что она не задумывалась об умении, а выполняла его распоряжения.
Потом, закутанный в одеяло Владимир Петрович прошел к Ефиму и сказал, что нужно сделать шоферу, и проследил. Заплетающимся языком приказал позаботиться о себе.
Доктор проснулся. Он не двинулся, не открыл глаз, только понял — проснулся.
Глупо… Очень глупо, что я вчера накричал па родителей. Откуда они могли знать, что сыпь — потница, а не кровоизлияние дифтерийной интоксикации. (Если на потницу — кожное раздражение — нажать пальцем и отпустить, то сыпь на некоторое время исчезнет. А дифтерийная — не исчезнет.) Откуда они могли это знать? Кто, кроме меня, мог разобраться, что у ребенка ангина, а не дифтерит? Никто. Никто без меня не мог решить, что с ребенком. И что ему необходимо сделать.
И если бы мы погибли в четверг, то в пятницу сюда поехал бы другой врач, из более дальнего поселка. Может быть, ему повезло, и он доехал бы. Или даже прилетел.
Вдруг Владимир Петрович вспылил на самого себя:
“Фу ты, чертоплешина какая! “Четверг”, “пятница”… Лучше уж, действительно, понедельник — после праздника. Или даже вторник. А может, среда?”
Доктор усмехнулся, попытался пошевелиться. И почувствовал себя покореженным и изломанным. Болело все тело, ныла каждая косточка. Но, еще не открыв глаз, он сразу вспомнил, как сидел на снегу, а Ефим бил его, заставляя подняться и идти. Теперь это было главным, приобретало основное значение для него. И фраза: “А лучше — в понедельник” — прозвучала в его сознании тоже как удар.
Ему стало стыдно, и стыд ощущался, словно боль, но был сильнее боли. Он даже застонал.
Представилось ему затем, как он идет, ступая след в след за Ефимом. Это вызвало в нем раздражение и злость против Ефима, который, не разговаривая, не рассуждая, заставил его идти за собой.
Владимир Петрович открыл глаза. Он лежал в комнате с занавешенным окном. В щели пробивался солнечный свет. Он сел на кровати. Ощутил, что на лине содрана кожа.
“Перестарались, — подумал он угрюмо. — Да! Я должен Ефиму бутылку спирта”.
Кто-то заглянул в дверь.
— Войдите. Как малыш?
— Смотрит. Улыбнулся матери.
— Уколы делали?
— Да. И Ефим встал. Как и вы.
— Достаньте мне бутылку спирта.
Человек вышел. Кто-то быстро протопал по коридору. Хлопнула входная дверь. Потом снова запыхавшийся человек вошел в комнату, поставил на стол бутылку.
— Во что бы одеться…
Мужчина принес одежду. Она была великовата для доктора. Руки еще плохо слушались. Они казались ошпаренными. Владимир Петрович долго натягивал на себя принесенные вещи. Это еще больше рассердило его. Доктор сунул бутылку во внутренний карман куртки, и ему сказали, как пройти к Ефиму.
— Доктор! Как прогулочка? — Ефим сидел у стола и пил чай. Правая рука его висела на перевязи.
Владимир Петрович присел к столу и, сам не зная, почему, принялся объяснять Ефиму, что с ребенком и отчего это произошло.
— Долг вот принес, — закончил доктор неожиданно и поставил на стол бутылку.
Но тут же Владимир Петрович почувствовал, что ему хочется сжаться, стать маленьким и неприметным под взглядом шофера. Глаза Ефима побелели, словно небо от мороза. И доктор действительно сник. Опустил глаза, съежился на стуле, пока через мгновение не пришла в голову лживая, но примиряющая мысль.
— Я ж на двоих… — Доктор попытался улыбнуться.
Взгляд Ефима потеплел, и он ответил улыбкой, подмигнул:
— А как насчет понедельника?
— Думаю, что и вторник не подойдет, среда — тоже. И никакой день недели.
Игорь Подколзин
НА ЛЬДИНЕ
После выполнения задания катер возвращался на базу. До порта оставалось миль сто, когда прямо по носу, окутанное густой массой тумана, показалось ледяное поле, преграждающее путь к берегу. Корабль круто повернул влево и пошел вдоль его кромки. На экране радара границы поля не было видно: занимая половину круговой шкалы, слегка размытые контуры упирались в обод циферблата.
— Будем искать трещину — обходить лед не хватит горючего. — Командир, подняв бинокль, стал вглядываться в обрывистый кран теряющегося в белесой мгле льда.
— Разводье! Справа по курсу! — неожиданно прокричал сигнальщик.
Недалеко от катера длинным острым языком уходила вперед и, извиваясь, исчезала в тумане узкая полоса чистой воды. Корабль, почти касаясь бортами ледяных берегов, вошел в лед. Впереди трещина заметно становилась шире. Края ее немного выступали над водой. Лед был материковый. Очевидно, вот уже неделю дующий с севера штормовой ветер пригнал сюда эту большую массу полярного припая. Между тем туман густел. Казалось, протяни руку — и почувствуешь на ощупь его влажную, промозглую плотность. Разводье впереди неожиданно стало сужаться.
— Стоп, малый назад! — командир дернул на себя ручки машинного телеграфа.
Катер на какое-то мгновение остановился, потом медленно покатился назад.
— Товарищ командир! Трещина сзади сомкнулась! — Сигнальщик показал рукой на корму, где уже со всех сторон, насколько хватал глаз, простирался сплошной лед. Выход был закрыт.
Как рыба в неводе, заметался катер по этому небольшому, выбитому в ледяном поле озеру. Зеркало водной поверхности становилось с каждым часом все меньше. От зеленой воды клубами поднимался белый пар.
Катер приткнулся к лево” кромке льда и замер.
— Боцман! — Командир перегнулся через обвес мостика. — Возьмите матросов, пройдите вперед и разведайте, далеко ли до чистой воды. Только из виду друг друга не теряйте. В таком молоке и заблудиться недолго. Сигнальщик! Каждые три минуты давайте сирену.
Небольшой отряд спрыгнул на лед и, растянувшись цепочкой, растаял в ватной мгле. Сейчас же воздух прорезал протяжный вой корабельной сирены.
— Вот и сократили путь… — Командир открыл портсигар и протянул помощнику. — Закуривай.
— Если впереди ширина небольшая, — помощник командира выпустил вверх струю дыма, — подложим подрывные патроны, пробьем канал и выйдем.
— А если большая?
— Будем ждать. Льды несет па зюйд. Там их разобьет волна. Туман рассеется. Вызовем вертолет. Получим горючее и пойдем на базу.
— Оптимист ты, лейтенант, сразу видно, что в Арктике недавно, уж очень все у тебя просто. Погоди, кажется, наши возвращаются.
Впереди из белой пелены показалась группа моряков. Прыгая через снежные сугробы и завалы, они подошли и остановились у борта под мостиком.
— Метров сто пятьдесят до кромки! — крикнул боцман и, сняв шапку, вытер потный лоб. — Потом чисто. Судя по волне, дальше льда нет.
— А толщина его какая?
— Не мерили, но, думаю, с метр будет.
— Ну тогда, лейтенант, проводи в жизнь первую часть своего плана, — командир указал рукой вперед. — Прихвати с собой минера, заложите прямо по носу взрывчатку. Попытаемся пробить проход, иначе труба — сядем, как в мышеловке.
— Один управлюсь, дело знакомое. — Помощник, громыхая сапогами по трапу, пошел вниз.
Через несколько минут, увешанный подрывными патронами, он уже быстро шагал по льду.
— Закладывай по курсу через каждые двадцать метров! — прокричал командир.
— Хорошо, сделаем, как учили старшие. — Помощник помахал рукой и, отойдя немного от корабля, стал пешней долбить первую лунку. Постепенно он удалялся все дальше и дальше.
На мостике воцарилась гнетущая настороженная тишина. Было только слышно, как тикали установленные на передней стенке рубки морские часы, да кто-то на юте шаркал по палубе лопатой.
Неожиданно прозвучавший раскатистый глухой взрыв заставил всех вздрогнуть. Упругая волна воздуха ударила по катеру. Все увидели, как справа от корабля, отсекая льдину, в которой он был зажат, от основного поля, молнией прошла в туман глубокая трещина. К тиканью часов прибавился звук щелчков репитера гирокомпаса — льдину с катером, разворачивая, стало относить на юг.
— Эх, черт, не получилось, отрубило нас, как кусок пирога! — Командир напряженно всматривался в очень быстро расширяющийся и уже начинающий расплываться в тумане проран между запертым в плен катером и основной массой льда. Часть поля с зажатым в нем кораблем уносило на юг. Наконец льдина с оставшимся на ней помощником совершенно исчезла.
Соединив подрывные патроны детонирующим шнуром, лейтенант сделал отвод и, спрятавшись за высокий гребень тороса, поджег фитиль.
Гул взрыва слился с шелестом рассыпающегося льда. Холодная масса, рухнув всей своей тяжестью, накрыла лежащего у ее подножия офицера. Острая, рвущая на части боль захлестнула тело. Сверху как будто ударили чем-то тяжелым и плоским, и все исчезло…
К человеку медленно возвращалось сознание. Он с трудом открыл залитые запекшейся кровью глаза, сквозь висевшую на ресницах бахрому увидел матовые, зубчатые, казавшиеся вблизи огромными пиками гор торосы, рассыпавшиеся вокруг осколки зеленого, точно разбитое бутылочное стекло, льда, и за ними белую, бесплотную стену тумана. В ушах стоял надсадный, непрекращающийся шум. Человек попробовал приподняться, но острая боль, начинающаяся где-то внизу, у самых ступней, как бритвой, полоснула по пояснице. Человек застонал и, опираясь ладонями на зазубренную кромку затвердевшего снега, хотел вытащить тело, придавленное многопудовой лавиной рухнувшего на него тороса. От нестерпимой боли перед глазами запрыгали, стали расти и лопаться какие-то черно-красные шары, бессильно согнулись руки, и он, тяжело дыша, снова упал грудью на лед. Отдохнув немного, он потянулся, намереваясь пошевелить ногами. Левая как будто была на месте, правую он не чувствовал совсем. Тяжелые куски льда по самые плечи закрывали все его тело. Малейшее движение причиняло страдание.