Рэй Брэдбери – Механизмы радости (страница 46)
«Ваше тело, – думалось ему дальше, – состоит из нью-йоркских старых булыжников – в вас столько невидимой смолы, и асфальта, и трещин от непогод! В вашем выдохе – сто процентов окиси углерода. Ваши глаза – истерической неоновой синевы, а губы – как багровая неоновая реклама. Ваше лицо – цвета побелочной извести, какой красят каменные фасады, подпуская по ним здесь и там лишь немного зеленого и голубого. Вены горла вашего, виски ваши и запястья похожи на нью-йоркские крохотные скверики: там больше всякого мрамора и гранита, дорожек и тропок, чем собственно травы и неба, – вот и в вас больше всякого…»
– Валяйте, Уильямс, угадывайте, сколько мне лет?
– Тридцать шесть?
Она почти неприлично взвизгнула, и он решил, что переборщил с дипломатией.
– Тридцать шесть?! – прокричала она, хлопая себя по коленям. – Тридцать шесть! Дорогой мой, вы не можете говорить это серьезно! Вы шутите! Господи! Конечно же нет. Мои тридцать шесть были ровнехонько десять лет назад.
– Мы прежде как-то не заводили разговоров о возрасте, – запротестовал он.
– Ах вы милый невинный младенец! – сказала Элен. – Прежде это не было важно. Но вы и не представляете, какую важность это может приобрести – поначалу совсем незаметно для вас. Господи, вы так молоды, Уильямс! Вы хотя бы понимаете, до чего вы молоды?!
– Более-менее понимаю, – сказал он, потупившись.
– Дитя, прелестное дитя, – не унималась Элен. – Обязательно скажу Полу, когда он придет. Тридцать шесть – ну вы и дали! Но ведь я и впрямь не выгляжу на сорок – и уж тем более на сорок шесть. Ведь правда, дорогой?
Никогда раньше она не задавала подобных вопросов, подумалось ему. А человек сохраняет вечную молодость лишь до тех пор, пока не начинает задавать окружающим подобные вопросы.
– А Полу исполняется всего сорок. Завтра день рождения.
– Жаль, что я не знал об этом.
– Забудьте. Он терпеть не может подарки. Он скрывает от всех, когда у него день рождения, и обидится, если вы ему что-либо подарите. С прошлого года мы перестали устраивать для него шумные дни рождения. В последний раз он схватил пирог и вышвырнул в вентиляционную трубу – прямо с горящими свечами.
Элен осеклась, будто поймала себя на том, что сказала лишнее. Некоторое время они сидели в неловком молчании.
– Пол вот-вот придет с работы, – наконец произнесла она. – Еще выпьете? Вы так и не рассказали, каково быть знаменитостью. Вы всегда были такой совестливый. Мы с Полом частенько говорили друг другу: его девиз – качество. Вы не могли бы писать плохо, даже если бы очень постарались. Мы так гордимся вами. Мы с Полом всем говорим, что вы наш друг. Буквально всем и каждому.
– Как странно, – промолвил Уильямс. – Как странно устроено все в мире. Когда мне был двадцать один год, я норовил всем побыстрее сообщить, что я знаком с вами. Я был так горд этим знакомством. Я так волновался, когда впервые встретился с Полом после того, как он купил мой первый сценарий, и я…
Зазвонил звонок, Элен подхватилась открыть дверь, оставив Уильямса наедине с его стаканом. Он пережевывал в уме свои последние слова: не прозвучали ли они слишком снисходительно – как будто теперь он уже не горд повстречаться с Полом. Ничего такого он не имел в виду. Ладно, все придет в норму, когда шумно ввалится дружище Пол. С Полом всегда все в норме.
В прихожей раздался шум голосов, и вскоре Элен ввела в гостиную женщину лет этак пятидесяти с хвостиком. По молодой упругости ее походки можно было угадать, что морщины и седина у этой женщины явно преждевременные.
– Надеюсь, вы не против, Уильямс, совсем забыла вас предупредить, надеюсь, вы не против, это миссис Мирс, она живет на нашем этаже. Я сказала ей, что вы будете ужинать у нас, что вы приехали на несколько дней обсудить новую книгу со своим издателем, и ей так захотелось увидеть вас, она прочитала все ваши рассказы, Уильямс, и ей так нравится все, что вы пишете. Миссис Мирс, позвольте вам представить мистера Уильямса.
Женщина кивнула.
– Я и сама когда-то мечтала стать писательницей, – сказала она. – И как раз сейчас работаю над книгой.
Обе женщины сели. Уильямс ощутил улыбку на своем лице, как что-то отдельное от себя – вроде тех восковых клыков, которые мальчишки надевают на зубы, чтобы выглядеть вампирами. И очень скоро он ощутил, что его улыбка постепенно тает – словно воск фальшивых зубов.
– Вам случалось продавать плоды своей литературной работы, миссис Мирс?
– Нет, однако я не отчаиваюсь, – с вежливой улыбкой ответила гостья. – Правда, в последнее время жизнь слегка осложнилась.
– Видите ли, – сказала Элен, нагнувшись поближе к Уильямсу, – две недели назад скончался ее сын.
– Мне искренне жаль, – смущенно отреагировал Уильямс.
– Да нет, ничего ужасного, ему так даже лучше, бедному мальчику. Он был примерно вашего возраста – около тридцати.
– И что случилось? – машинально спросил Уильямс.
– Бедняжка весил слишком много – двести восемьдесят фунтов, и его приятели не переставали потешаться над ним. Он мечтал стать художником. И даже продал по случаю несколько картин. Но люди насмехались над ним из-за его веса, и вот шесть месяцев назад он сел на диету. И перед смертью, в начале этого месяца, весил только девяносто три фунта.
– Господи, – сказал Уильямс, – какой кошмар!
– Он сидел на диете – и никакими усилиями его нельзя было сдвинуть с нее. Что бы я ни говорила, он стоял на своем. Сидел безвылазно в своей комнате на этой проклятой диете и все худел и худел – до того, что в гробу его попросту никто не узнал. Мне кажется, в последние дни своей жизни он был счастлив как никогда. Ведь для бедного мальчика это был своего рода триумф – такая победа над собой!
Уильямс допил мартини. Чаша мрачных нью-йоркских впечатлений, копившихся на протяжении нескольких дней, теперь явно переполнилась. Казалось, темные воды смыкаются над ним. После своего приезда в Нью-Йорк он столько дел переделал, столько всего перевидал, столько пережил и с таким количеством людей успел пообщаться – и все за какую-то неделю… Он свято верил, что вечер в доме Пирсонов вернет его в божеский вид, а вместо этого…
– Ой-ой-ой! До чего же вы красивый молодой человек! – сказала миссис Мирс. – Элен, отчего ты не предупредила меня, что молодой человек такой хорошенький? – Она повернулась к своей приятельнице с выражением почти серьезного упрека.
– Ха! Я-то думала, что ты и сама знаешь.
– Ах, в жизни он еще обаятельнее, чем на фотографиях! Намного обаятельнее. Представьте, – продолжала щебетать миссис Мирс, – в одну из недель своего диетования мой Ричард был невероятно на вас похож. Две капли воды! Да, это длилось почти целую неделю!
В памяти Уильямса тем временем вдруг всплыло, как накануне он забежал в кинотеатр, где беспрерывно крутили журналы новостей. Забежал дать себе роздых между бесконечными посещениями редакций газет и журналов, а также всех и всяческих радиостанций. На экране он увидел мужчину, который собирался спрыгнуть с моста Джорджа Вашингтона; полицейские пытались уговорить его отказаться от своей затеи. Потом показали другого самоубийцу, где-то в другом городе. Он стоял на карнизе гостиницы, а толпа внизу улюлюкала и подзуживала его прыгнуть. Уильямс опрометью кинулся вон из кинотеатра. Когда он выскочил на ярко освещенную улицу, под палящее солнце, окружающее показалось чересчур реальным, чересчур грубым – как это всегда случается, когда в одно мгновение выпадаешь из мира грез в мир существ из плоти и крови.
– Да-а, вы кр-р-ра-а-савец, молодой человек! – с упоением повторила миссис Мирс.
– Кстати, пока не забыла, – сказала Элен. – Здесь наш сын Том.
Ну да, Том! Уильямс видел Тома однажды, много-много лет назад, когда парнишка забежал домой с улицы на время, достаточное для неспешной беседы. Светлая голова, цепкий ум, воспитанный и хорошо начитанный. Словом, Том из тех сыновей, которыми можно гордиться.
– Теперь ему семнадцать, – сообщила Элен. – Он в своей комнате. Вы не против, если я приглашу его сюда? Знаете ли, мальчик угодил в немного неприятную историю. Вообще-то он хороший парень. Мы для него ничего не жалели. А он связался с какой-то бандой в районе Вашингтон-сквер, обычное хулиганье. Они ограбили магазин, и Тома схватила полиция. Это было месяца два назад. Господи, сколько волнений, сколько хлопот!.. Но теперь, слава богу, все уладилось. Ведь Том хороший парень. Да что я вам говорю – вы и сами знаете, Уильямс. Ведь правда?
Она налила себе еще мартини.
– Замечательный мальчик, – сказал Уильямс и стрельнул взглядом в сторону ее стакана.
– Нынешняя молодежь, понимаете ли. Город вроде нашего – не место для подростков.
– Я насмотрелся на то, что творится на улицах.
– Ужас, не правда ли? А что мы можем сделать? Кстати, Уильямс, у нас с Полом для вас сюрприз: мы покупаем дом в деревне. Вы только подумайте, после стольких лет, после всего пережитого Пол наконец-то бросает свое телевидение – да-да, на полном серьезе бросает, – и мы переезжаем. Разве не прекрасно? Он намеревается заняться сочинительством. Да, Уильямс, совсем как вы! Мы обоснуемся в Коннектикуте, в одном милом городке. Там Пол по-настоящему отдохнет. Там у него будет реальный шанс написать что-нибудь такое… Как вы думаете, Уильямс, у него есть способности? Вам не кажется, что из него получится вполне симпатичный писатель?