Рэй Брэдбери – Из праха восставшие (страница 24)

Он сжал пальцы, сжал сильно, изо всех сил.

А затем бросил раздавленную птицу на землю и ушел, не оглядываясь.

Он шел по берегу ручья и громко хохотал, представляя себе, как забегает Семья в поисках спасения.

Со дна ручья на него пялились круглые, выпученные глаза. Жарким июльским полднем Сеси любит забраться в серую, скорлупой прикрытую мякоть рачьей головы, смотреть на мир черными горошинками, закрепленными на нежных, вертких стебельках, всем своим клешневатым телом ощущать холодное, извилистое струение мира…

Она же может быть совсем рядом, где угодно, в чем угодно – в белке, в барсуке… о господи! Думай, думай.

А случается, что Сеси пережидает палящий полуденный зной, не отходя от дома, прохладной, студенистой амебой, свободно парящей в темных философических глубинах замшелого колодца.

Йоан Ужасный зацепился ногой за корягу и плашмя, как чудовищная жаба, упал в ручей.

Колокола зазвонили громче, настырнее. Одно за другим мимо него проплывали плесенно-бледные, вяло извивающиеся тела с поразительно знакомыми лицами. С ненавистными лицами членов Семьи…

Он сел и заплакал. Проплакав сколько-то времени, он встал, вылез из воды, по-собачьи встряхнулся и целеустремленно зашагал. В такой ситуации ему оставалось только одно.

Йоан Ужасный, Неправедный ввалился в контору шерифа, качаясь и спотыкаясь, как пьяный, его голос представлял собой нечто вроде булькающего, рыгающего шепота.

Шериф скинул ноги со стола и начал с интересом наблюдать, как дикий, словно из клетки сбежавший, тип пытается хоть как-то взять себя в руки, собирается с силами, чтобы сказать что-нибудь членораздельное.

– Я хочу донести на одну семью, – прохрипел наконец странный мужик. – Семью злостную и греховную, коя обитает, коя таится, зримая, но незримая здесь, тут, рядом…

– Семья? – заинтересовался шериф. – Греховная, говорите? Ну-ну. – Он взял со стола карандаш. – И где ж они такие живут?

– Они живут… – Йоан Ужасный покачнулся. Что-то с силой ударило его в грудь, перед глазами заплясали цветные, ослепительно яркие огни.

– Так вы можете сказать мне, кто это такие? – поторопил его шериф.

– Их фамилия… – Новый сокрушительный удар, теперь – в солнечное сплетение. Церковные колокола взорвались!

– Ваш голос! – крикнул, задыхаясь, Йоан. – Боже, ваш голос!

– Мой голос?

– Он звучит как… – Йоан выбросил вперед ладонь, словно защищаясь от неведомой пагубы, исходящей изо рта шерифа. – Он похож…

– Да скажите вы хоть что-нибудь, не тяните резину.

– Это ее голос. Она в вас, в ваших глазах, на вашем языке.

– Подумать только, – нежно улыбнулся шериф. – Так вы собираетесь сообщить мне фамилию, адрес…

– Бесполезно. Ведь она здесь. И ваш язык – это ее язык… Господи.

– А вы попытайтесь, – сказал губами шерифа мягкий, мелодичный голос, исходивший изо рта шерифа.

– Семья есть! – крикнул полубезумный, пьяно раскачивающийся человек. – Дом есть! – Он отшатнулся, получив новый удар в сердце. Церковные колокола гремели не переставая.

Он выкрикнул фамилию, выкрикнул название места.

А затем, разрываемый этим грохотом, бросился из шерифской конторы прочь.

Через некоторое время лицо шерифа расслабилось. Его голос изменился, утратил звучность и выразительность. Кроме того, у стража правопорядка возникли некоторые трудности с памятью.

– Так что же все-таки, – спросил он себя, – тут говорилось? Вот же черт. Как там эта фамилия? Записать надо, пока совсем из головы не выскочило. И дом, какой дом? Где он, как тут кто-то сказал?

Он долго смотрел на карандаш и наконец облегченно вздохнул.

– Да, – сказал он. И повторил: – Да.

Карандаш задвигался по бумаге.

Люк распахнулся, и на чердак тяжело влез нечеловек, ужасный и неправедный. И встал над спящей Сеси.

– Колокола! – крикнул он, прижимая руки к ушам. – Это твои колокола! Как я раньше не понял! Пытаешь меня, наказываешь! Прекрати! Мы сожжем тебя! Я приведу людей! Господи, голова, голова!

Последним отчаянным движением он вмял кулаки себе в уши и рухнул замертво.

Хозяйка Дома подошла к мертвому телу, взглянула, а затаившийся в тени Тимоти почувствовал, как дрожат, прячутся его неразлучные друзья.

– О мама, – прошептала вышедшая из забытья Сеси. – Я пыталась его остановить. Не смогла. Он назвал нашу фамилию, сказал, где мы живем. Запомнил все это шериф? Или забыл?

Мать не ответила. Не знала, что ответить.

Тимоти, сжавшийся в своем углу, слушал.

С губ Сеси слетали сперва далекие, затем все более близкие и отчетливые звуки колокольного звона. Жутко, жутко святый звон.

Глава 21

Возвращение во прах

Тимоти беспокойно пошевелился.

Страшный сон пришел и не отступал.

В его голове крыша занялась огнем. Огромные крылья метались по всему Дому, колотили в оконные стекла, разносили их вдребезги.

Тимоти проснулся и сел, захлебываясь от слез. И сразу же с губ его слетели, каменной крошкой посыпались бессвязные слова:

– Неф. Ведьма праха. Многажды, Тысячежды Пра-Прабабушка… Неф…

Она его звала. Ни один звук не нарушал тишину, и все же она его звала. Она знала про огонь, и про отчаянный плеск крыльев, и про разлетающиеся стекла.

Но он не сразу откликнулся на ее зов, а еще долго сидел не двигаясь.

– Неф… Прах… Тысячу-Раз-Пра-Прабабушка…

Рожденная во смерть за двадцать веков до тернового венца, Гефсиманского сада и пустой, разверстой могилы. Неф, родительница Нефертити, миновавшая в сумеречной ладье опустевшую Гору Проповеди, чуть царапнувшая днищем о Плимутский Камень и приставшая к берегу в Литтл-Фор-те, Северный Иллинойс, пережившая предрассветные атаки генерала Гранта и вечерние отходы генерала Ли. Когда темная Семья отмечала чей-либо день похорон, Неф сажали на самое почетное место, но со временем ее стали перетаскивать из комнаты в комнату, из чулана в чулан, с этажа на этаж, а в конце концов эта миниатюрная, легкая, как кусок бальзового дерева, семейная реликвия была препровожена на чердак, завалена всяким хламом и постепенно забыта Семьей, глубоко озабоченной собственным выживанием и печально-забывчивой в отношении чужих останков.

Одинокая среди чердачной тишины и вечной пляски золотых пылинок в солнечных лучах, пробивающихся сквозь заросшее грязью окно, вдыхавшая для пропитания мрак и выдыхавшая мудрый покой. Эта гостья из темных пучин времени год за годом терпеливо ждала кого-нибудь, кто стряхнет с нее все эти любовные письма, детские игрушки, свечные огарки и ломаные подсвечники, затрепанные юбки и корсеты – и кипы пожелтевших газет с заголовками, кричащими о войнах, совсем было выигранных, но потом проигранных в многовидных, мгновенно уходящих в небрежение Прошлых.

Кого-нибудь, кто бы рыл, копался, искал.

Тимоти.

Он не навещал ее невесть уже сколько месяцев. Месяцев. О Неф, как же это я!

Неф всплыла из долгого небытия потому, что он пришел на чердак и копался, перебирал и отбрасывал в сторону, пока не появилось ее лицо с зашитыми глазами, обрамленное осенними листьями книг и крошечными, как бирюльки, мышиными косточками.

– Бабушка! – крикнул он. – Прости меня!

– Не… так… громко… – прошептал ее голос. – Ты… меня… раздробишь.

И действительно, с ее спеленутых плеч отваливались бритвенно-тонкие пластинки сухого песка, по испещренному иероглифами нагруднику заструились трещины.

– Смотри…

По ее груди с изображениями богов жизни и смерти скользнула спиралька пыли.

Глаза Тимоти изумленно расширились.

– Это… – Он тронул лицо крошечного ребенка, возникшее на поле ее священной груди. – Это я?

– Конечно.

– Почему ты меня позвала?

– Потому… что… это… конец. – Медленные слова ронялись с ее губ, как крупинки золота.