Рэй Брэдбери – Из праха восставшие (страница 15)

– «Гамлет», призрак отца, помните? – Ее голос звенел энтузиазмом циркового зазывалы, нахваливающего свой аттракцион. – «Рождественская песня»[10]! Целых четыре духа! «Грозовой перевал»[11]. Ведь Кэти возвращается, верно? Еще… «Поворот винта»[12] и… «Ребекка»[13]! А затем моя любимая! «Лапка обезьяны»[14]. С чего начнем?

Но Восточный призрак не сказал ни Марлевого слова[15]. Его глаза были сомкнуты, губы зашиты кристаллами изморози.

– Подождите! – крикнула мисс Холлидей.

И открыла первую книгу.

На том месте, где Гамлет стоит на крепостной стене и слышит стенания своего отца, – и она прочитала:

– «Следи за мной… Настал тот час, когда я должен пламени геенны предать себя на муку…»[16]

А затем она прочитала:

– «Я дух родного твоего отца, на некий срок скитаться осужденный ночной порой, а днем гореть в огне…»

И дальше:

– «…слушай! Если только ты впрямь любил когда-нибудь отца… Отомсти за подлое его убийство…»

И дальше:

– «…убийство из убийств, как ни бесчеловечны все убийства…»

А тем временем поезд влетел в ночь, и, уже в полутьме, она прочитала последние слова, сказанные Гамлету духом его отца:

– «Теперь прощай. Пора…»

– «Прощай, прощай и помни обо мне».

И повторила:

– «…и помни обо мне!»

Восточный призрак пошевелился. Мисс Холлидей схватила со столика другую книгу:

– «Начать с того, что Марли был мертв».

Восточный экспресс прогрохотал по мосту над теряющимся в сумраке потоком.

Ее руки летали, как птицы.

– «Я – Святочный Дух Прошлых Лет».

А потом:

– «Призрачная рикша выскользнула из тумана и уцок-цок-цокала во мглу…»[17]

И не донесся ли изо рта Восточного призрака легкий, как пух одуванчика, перестук лошадиных копыт?

– «Стучало, стучало, стучало под полом обличающее сердце старика!»[18] – проскандировала она вполголоса.

И – вот, как скачок лягушки. Первый удар пульса за весь этот час с лишним.

Настырные немцы выпустили за стеной мощный залп иссушающего скептицизма.

Но она возлила целительный бальзам:

– «С болота донесся вой собаки…»

И отзвук этого воя, тоскливейшего из звуков, возрос в душе ее пациента, простенал в гортани.

Ночь за окном сгущалась, и на небо поднялась луна, и старая медсестра читала, как женщина в белом прошла по лугу, а летучая мышь, которая стала волком, который стал ящерицей, вскарабкалась на стенку, отражаясь в лице старика.

В конце концов поезд угомонился и уснул, и мисс Минерва Холлидей выпустила из рук последнюю книгу, и та стукнулась об пол, глухо, как упавшее тело.

– Requiеscat inpace?[19] – прошептал, не размыкая век, странник с Востока.

– Да, – кивнула она с улыбкой. – Да, requiеs-cat in pace. – И они уснули.

И наконец они подъехали к морю.

И появилась дымка, которая превратилась в туман, который превратился в дождь, безбрежно щедрую дозу небесного лекарства, что заставило исстрадавшегося странника раскрыть, разлепить свой рот и возбормотать благодарения призрачно-серому небу и грезящему приливами берегу, а тем временем поезд прокрался под длинный навес, где предстояло свершиться суматошной пересадке на паром.

Восточный призрак медлил сойти с опустевшего поезда.

– Подождите, – возопил он жалобно. – Этот паром! Там же негде укрыться! И таможня!

Но таможенники лишь вскользь взглянули на арктическую белизну, видневшуюся из-под темного капюшона и теплых наушников, и сделали почтенному господину знак проходить.

В сутолоку глупых голосов и бесцеремонных локтей; в толпу пассажиров, ничуть не утомившуюся и после того, как паром мелко задрожал и начал отваливать от причала. Мисс Холлидей видела, что ее хрупкая льдинка совсем уже готова растаять.

И как это часто бывает, спасение пришло с самой неожиданной стороны.

– Скорее! – воскликнула престарелая медсестра, чуть не на руках увлекая легкого, как пучок соломы, старика следом за визжащей, в голос хохочущей стайкой детей.

– Нет! – ужаснулся тот. – Шум!

– Это особый шум! – Она затолкнула своего подопечного в какую-то дверь.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Восточный призрак. – Это же комната для игр.

Не снижая напора, она окунула его в самую гущу криков и визгов.

– Дети! Время рассказывать истории!

И уточнила, заметив, что предложение никого не заинтересовало:

– Рассказываем о привидениях.

А затем указала на своего жутковатого спутника, чьи бледные, как моль, пальцы судорожно цеплялись за обмотанное шарфом горло, и скомандовала:

– А ну-ка всем лечь!

Радостно визжа, дети повалились на пол вокруг Восточного странника, как индейцы вокруг вигвама, и уставились ему в бескровный, холодом дышащий рот.

– Вы ведь верите в привидения, да? – спросила мисс Холлидей.

– Да! – откликнулся писклявый хор. – Да! Да!

Восточный странник распрямился, словно в хребет ему вставили стальной стержень. В его глазах замерцали жесткие стальные искорки, мертвенно-бледные щеки порозовели. И чем напряженнее взирали на него дети, тем выше он становился, тем теплее становился цвет его лица.

– Я, – сказал он, обводя их взглядом, – я…– И продолжил после театральной паузы: – Я расскажу вам очень страшную историю. Про настоящее привидение.

– Да, да! – возликовали дети.

Он начал говорить, и, по мере того как лихорадочное колдовство его языка вызывало из небытия туманы, приманивало дожди и завлекало унылый осенний ветер, дети теснились все ближе – жаркий костер, у которого он блаженно грелся. Тем временем мисс Холлидей, стоявшая у открытой двери, увидела то, что грезилось ему за зачарованным, в его голосе пребывавшим морем, – известковые, нет – призрачные, нет – сулящие безопасность утесы Дувра, а за ними, в манящей близости, смутно нашептывающие башни и бормочущие казематы, испокон века населенные призраками, а еще – тихие, ждущие насельников чердаки. За этими размышлениями старая медсестра заметила, что ее рука сама собой крадется к заткнутому в нагрудный карман градуснику. Она пощупала свой пульс. Придержалась за косяк, когда в глазах поплыли темные пятна.

– А кто вы? – спросил один из мальчишек.

Восточный призрак завернулся поплотнее в паутинный саван, отточил до бритвенной остроты свое воображение и начал отвечать.

И лишь гудок, известивший о прибытии парома к желанному берегу, оборвал нескончаемую череду полночных историй, да и то не сразу. Нахлынувшие родители разбирали своих обо всем позабывших чад, а те ни за что не хотели покидать восточного господина с льдистыми глазами, чей мерный, завораживающий шепот вселял в них сладкую дрожь. Но в конце концов последние родители силком уволокли последнего ребенка, старик умолк, паром мягко ткнулся в причал и перестал дрожать, словно вплоть до этого момента он тоже самозабвенно слушал кошмарные истории, а теперь вдруг очнулся.

– Я сойду на землю сам, без всякой помощи, – сказал восточный странник своей покровительнице. – Вот посмотрите.

И он начал спускаться по сходням, и каждый шаг, приближавший его к Англии, был тверже предыдущего, а ступив наконец на пристань, он издал короткое радостное восклицание, и медсестра, наблюдавшая за ним сзади, перестала тревожно хмуриться и даже не испугалась, когда он бегом бросился к ожидавшему пассажиров поезду.

Глядя на своего подопечного, она разрывалась между восторгом и чем-то совсем иным, чем восторг, а он бежал, как вырвавшийся на свободу ребенок, и ее сердце бежало следом за ним, и вдруг она ощутила укол непонятной боли, и стало темно, словно в небе выключили свет, и она потеряла сознание.