Рэй Брэдбери – И грянул гром: 100 рассказов (страница 286)
Хэнк ударил его по колену и отпрыгнул в сторону.
— Ой-ой-ой! — взвизгнул горбун и рухнул ничком.
Чтобы остановить колесо, ему нужно было дотянуться до рычага. Как только рука уродца коснулась металла, Хэнк ударом шеста раздробил ему пальцы. Ударил еще раз. Коротышка с воем прижал к груди изуродованную руку. Он исхитрился пнуть мальчишку башмаком. Тот схватил горбуна за ногу, резко дернул, и противник повалился в грязь. Тогда Хэнк, издав боевой клич, нанес ему удар по голове.
А чертово колесо крутилось как ни в чем не бывало.
— Останови! Останови колесо! — заорал с высоты грозового неба Джозеф Пайке, он же мистер Кугер, кружась в своей скорлупке среди огней и порывов ветра.
— Не могу, — простонал горбун.
Хэнк прыгнул ему на грудь, и они сцепились в смертельной схватке, пустив в ход зубы и ноги.
— Останови! Останови колесо! — кричал, перекрывая скрежет машины, повзрослевший мистер Кугер, и его голос, грубый, хриплый от испуга, уносился вверх.
В темном хитросплетении металлических прутьев свистел ветер.
— Останови, останови, умоляю, останови колесо!
Хэнк оторвался от распростертого на земле противника, заглянул в чрево механизма, пошуровал железным прутом, ударил что было сил, побросал внутрь подвернувшиеся под руку железяки и попытался закрепить рычаг тросом, время от времени отпихивая ногой ползающего в грязи хныкающего карлика.
— Останови, останови, останови колесо! — скулил голос высоко в ночи, и на этот вой из-за причудливых белых облаков высунулся месяц. — Останови… — Мольба растаяла в вышине.
Внезапно городок аттракционов вспыхнул огнями. Из шатров выскочили балаганщики — они бежали к Хэнку. Его подбросили в воздух и стали осыпать градом ударов и проклятий. Тут подоспел Питер, а следом — полицейский, размахивающий пистолетом.
— Останови, останови колесо! — Ветер уносил эти слова, больше похожие на вздох.
А голос все молил и молил.
Смуглые балаганщики попытались выключить машину. У них ничего не вышло. Мотор с жужжанием вращал колесо. Рычаг заклинило.
— Останови! — в последний раз выкрикнул голос.
И тут все смолкло.
Чертово колесо — гигантское сооружение из электрических звезд, металлических прутьев и корзин-скорлупок — безмолвно описывало круги. В наступившей тишине мотор напоследок поворчал и заглох. Колесо остановилось не сразу, караванщики, задрав головы, не спускали с него глаз, полицейский тоже не спускал с него глаз, а уж Хэнк с Питером — и подавно.
Колесо замерло. Перед ним собралась изрядная толпа. С пирса прибежали рыболовы, из паровозного депо — стрелочники. А темная махина только скрипела и подрагивала на ветру.
— Глядите-ка! — прошелестело по толпе.
Полицейский обратил взгляд в ту сторону, и балаганщики, и рыболовы тоже: все смотрели на черную корзину-скорлупку, оказавшуюся внизу, прямо у выхода. В тусклом свете огней ветер мерно покачивал и баюкал эту деревянную колыбель.
С мешком денег в руках, в коричневом котелке, сдвинутом на затылок, внутри покоился скелет.
1948
The Black Ferris
Прощай, лето
У бабушки это было написано на лице.
У деда не сходило с языка.
А у Дугласа просто было такое настроение.
Прощай, лето.
Вот и опять эти слова были у деда на устах, когда он, стоя на веранде, разглядывал озерцо травы без единого одуванчика, поникшие головки клевера и тронутые ржавчиной деревья. Настоящее лето кончилось, и в воздухе витал запах Египта, прилетевший с восточным ветром.
— Что-что? — переспросил Дуглас.
Будто не расслышал.
— Прощай, лето. — Облокотившись на перила, дедушка зажмурил один глаз, а вторым прошелся по линии горизонта. — Знаешь, Дуг, что это такое? Это как цветок у обочины, что назван в честь нынешней поры. Ты погляди. Времена года повернули вспять. Ума не приложу, зачем к нам вернулось лето. Что оно здесь забыло? Печаль навеяло. А следом благодать. Вот так-то, Дуглас: прощай, лето.
Куст папоротника, выросший за перилами, клонился в пыль.
Дуглас бочком подобрался к деду, чтобы впитать в себя эту небывалую зоркость, умение видеть за грядой холмов что-то такое, от чего хочется плакать, и еще то, что испокон веков дарует радость. Но впитать в себя удалось только запахи трубочного табака и мужского одеколона «Тигр». В груди закрутился волчок: то темная полоса, то светлая, то смешинка в рот попадет, то теплая соленая влага затуманит глаза.
— Надо пончик съесть да поспать чуток, — решил он.
— Славно, мальчик мой, что у нас, на севере Иллинойса, есть обычай днем вздремнуть. Но прежде, конечно, следует заморить червячка.
Дугласу на макушку опустилась большая теплая ладонь, и под ее тяжестью волчок стал кружиться еще быстрее, пока не окрасился одним уютным, мягким цветом.
Поход на кухню за пончиками оказался вполне удачным.
Как был, с усами из сахарной пудры, Дуг раскинулся на кровати и обдумывал, стоит ли сейчас дрыхнуть, но сон подкрался исподтишка со стороны изголовья.
В половине четвертого пополудни двенадцатилетнее мальчишеское тело погрузилось в сумерки.
Потом, во сне, нахлынула какая-то тревога.
Вдалеке заиграл оркестр; приглушенные расстоянием духовые и ударные выводили незнакомый тягучий мотив.
Подняв голову, Дуг прислушался.
Казалось, трубачи с барабанщиками выбрались из пещеры на яркий солнечный свет: мелодия зазвучала громче.
Звук окреп еще и потому, что к этому стройному оркестрику, который маршем шел к Гринтауну, добавились новые инструменты — видно, музыканты сначала рысцой трусили по сжатым кукурузным полям, а потом ступили на дорогу, вскинув блестящие медные трубы и деревянные палочки. Тут же подоспела и небольшая луна, оказавшаяся басовым барабаном. Черная стая растревоженных дроздов взмыла над опустевшими садами и повела партию пикколо.
— Праздничное шествие! — ахнул Дуг. — Хотя какой сегодня праздник?.. Четвертое июля давно прошло, да и День труда уже позади…
По мере приближения к городу мелодия становилась все громче, глубже, медленней и печальней. Подобно гигантской туче, чреватой молниями, она плыла над сумрачными холмами, задевала темные коньки крыш, обволакивала городские улицы. В ней слышалось ворчание грома.
Дуглас вздрогнул и затаился.
Процессия остановилась прямо у его дома.
Солнечные зайчики от медных труб залетали в высокие окна и бились о стены, как перепуганные золотые птахи, рвущиеся на волю.
Подкравшись к окну, Дуглас выглянул на улицу.
И увидел знакомые лица.
Дуглас заморгал.
На лужайке, с горном в руках, вытянулся Джек Шмидт, который в школе сидел за соседней партой; Билл Арно, лучший друг Дугласа, поднимал кверху тромбон; мистер Уайнески, городской парикмахер, стоял с тубой, словно обвитый кольцами удава, и еще… стоп!
Дуглас прислушался.
В доме была мертвая тишина.
Развернувшись на пятках, он бросился вниз по лестнице. В пустой кухне пахло беконом. Столовая еще хранила аромат блинчиков, но это знал только ветер, который, как призрак, шевелил занавески.
Дуглас побежал к дверям и выскочил на крыльцо. Дом и вправду обезлюдел, зато в палисаднике было не протолкнуться.
В числе музыкантов оказались дедушка с валторной, бабушка с тамбурином и братишка Скип с дудкой.
Стоило Дугласу остановиться у перил, как в его честь раздались дружные приветствия, и под эти крики у него мелькнула мысль: как быстро все переменилось. Только что бабушка замесила тесто (опара, с мучными отпечатками ее пальцев, так и осталась на кухонной доске), дед отложил том Диккенса, а Скип спрыгнул с дикой яблони. И вот, обзаведясь инструментами, они уже стояли в той же толпе, что и многочисленные знакомые, учителя, библиотекарши и дальние родственники, нагрянувшие из далеких персиковых садов.
Приветствия смолкли; все рассмеялись, позабыв про унылую мелодию, с которой только что прошли через весь город.
— Эй! — решился наконец Дуг. — В честь чего музыка?