Рэй Брэдбери – 451° по Фаренгейту (страница 31)
– В другом направлении?
– Давайте посмотрим.
Грейнджер щелкнул выключателем портативного телевизора.
Картинка была сущим кошмаром – концентрированный ужас, вихрь красок, стремительный полет, – и здесь, в лесу, этот кошмар можно было легко передавать из рук в руки. Голос кричал:
– Погоня продолжается в северной части города! Полицейские вертолеты слетаются к Восемьдесят седьмой авеню и парку «Вязовая роща»!
Грейнджер кивнул:
– Это все подделка. У реки вы сбили их со следа. Но признать это они не могут. Они понимают, что нельзя так долго удерживать внимание аудитории. У шоу должна быть резкая концовка – раз, и все! Если бы они начали обыскивать всю эту чертову реку, то и к утру не управились бы. Вот они и выискивают козла отпущения, чтобы завершить все шоу каким-нибудь прибабахом. Смотрите, смотрите. Не пройдет и пяти минут, как Монтаг будет пойман.
– Но каким образом…
– Смотрите.
Камера в брюхе вертолета, парящая над городом, метнулась и показала пустую улицу.
– Видите? – шепнул Грейнджер. – Сейчас в самом конце улицы покажется жертва, это и будете вы. Видите, как наезжает камера? Выстраивает картинку. Наращивает напряжение. Общий план. В эти секунды какой-нибудь бедняга уже вышел на прогулку. Какой-нибудь чудак. Редкость в наше время. Не думайте, что полиция не знает привычек таких вот чудил, людей, которые любят гулять на рассвете черт знает почему или же по причине бессонницы. Во всяком случае полиция месяцами, годами следит за ними, составляет карты, графики. Никогда ведь не знаешь, когда такого рода информация может понадобиться. А сегодня, получается, она как раз и к месту! Позволяет сохранить лицо. О боже, вы только взгляните!
Мужчины, сидевшие у костра, подались вперед.
На экране из-за угла дома вывернул человек. И тут же в картинку ворвалась Механическая Гончая. Прожекторы вертолетов ударили вниз лучами – десяток сверкающих столбов выстроились вокруг человека, заключив его в клетку.
Голос закричал:
– Это Монтаг! Погоня закончена.
Безвинный человек с дымящейся сигаретой в руке остановился в полнейшем недоумении. Он уставился на Гончую, не представляя себе, что это такое. Возможно, он никогда не представлял ничего подобного. Он взглянул на небо, в сторону воющих сирен. Камера нырнула вниз. Гончая взвилась в воздух, ритм ее движения и чувство времени были невероятно прекрасны. Выскочила игла. На мгновение она зависла в воздухе перед их глазами, словно бы давая широкой аудитории возможность оценить всю картину: животный ужас на лице жертвы, пустую улицу, стального зверя, подобного пуле, несущейся к мишени.
– Монтаг, не двигайтесь! – сказал голос с неба.
И камера обрушилась на жертву, и Гончая сделала то же самое. Обе настигли ее синхронно. Гончая и камера вцепились в жертву мощной, удушающей паучьей хваткой. Человек завизжал. Он завизжал. Он завизжал!
Затемнение.
Тишина.
Безмолвие.
В полной тишине Монтаг вскрикнул и отвернулся от экрана.
Безмолвие.
Какое-то время люди сидели вокруг костра с ничего не выражающими лицами, а потом диктор за кадром темного экрана сказал:
– Поиски закончены, Монтаг мертв; преступление против общества отомщено.
Темнота.
– А теперь мы на полчаса перенесемся в Небесную комнату гостиницы «Люкс», в программе «За секунду до рассвета» участвуют…
Грейнджер выключил телевизор.
– Они так и не показали лицо этого человека в фокусе. Вы обратили внимание? Даже самые близкие ваши друзья, и те не смогли бы сказать, вы это были или нет. Они смазали картинку ровно настолько, чтобы заработало воображение. Дьявольщина, – прошептал он. – Дьявольщина…
Монтаг ничего не сказал в ответ; весь дрожа, он сидел, снова повернувшись к телевизору, и не сводил глаз с пустого экрана. Грейнджер коснулся его руки:
– С возвращением из загробного мира.
Монтаг кивнул.
– Теперь, пожалуй, можно познакомиться и с остальными, – продолжил Грейнджер. – Это Фред Клемент, когда-то он возглавлял кафедру по Томасу Харди в Кембридже[29], пока этот университет не стал Школой атомной инженерии. А это доктор Симмонс из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, специалист по Ортеге-и-Гассету. Профессор Уэст, присутствующий здесь, внес немалый вклад в этику, науку уже забытую, он преподавал в Колумбийском университете, но это было много лет назад. Преподобный Падовер тридцать лет назад выступил с несколькими проповедями и в итоге за одну неделю, с воскресенья по воскресенье, лишился, по причине своих взглядов, сразу всех прихожан. Он уже давно бродяжничает с нами. Теперь обо мне. Я написал книгу «Пальцы в перчатке, или Подобающие взаимоотношения между личностью и обществом». И вот я здесь! Добро пожаловать, Монтаг!
– Нет, мое место не с вами, – наконец медленно проговорил Монтаг. – Всю дорогу я был идиотом.
– Ну, нам к этому не привыкать. Мы все совершили в своей жизни правильные ошибки, иначе не оказались бы здесь. Когда мы были отдельно взятыми индивидами, все, чем мы располагали, – это ярость. Много лет назад, когда пожарный явился, чтобы сжечь мою библиотеку, я ударил его. С тех пор я в бегах. Хотите присоединиться к нам, Монтаг?
– Да.
– Что вы можете нам предложить?
– Ничего. Я думал, у меня с собой часть «Книги Екклесиаста» и, может быть, фрагмент «Откровения Иоанна Богослова», но даже этого не осталось.
– «Книга Екклесиаста» – это было бы чудесно. А где вы ее держали?
– Здесь, – Монтаг коснулся рукой головы.
– А, – с улыбкой кивнул Грейнджер.
– Что-нибудь не так? Разве я неправильно поступил? – спросил Монтаг.
– Более чем правильно, вы поступили отлично! – Грейнджер обернулся к священнику. – У нас есть «Книга Екклесиаста»?
– Да, одна. Человек по имени Харрис в Янгстауне.
– Монтаг, – Грейнджер крепко сжал его плечо, – ходите с опаской. Берегите свое здоровье. Если что-нибудь случится с Харрисом, то «Книгой Екклесиаста» станете вы. Видите, какой важной персоной вы стали за одну минуту!
– Но я все забыл!
– Нет, ничего не исчезает бесследно. У нас есть способы встряхнуть ваши шарики.
– Но я уже пытался вспомнить!
– Не пытайтесь. У каждого из нас фотографическая память, но потребовалась целая жизнь, чтобы понять, как разблокировать то, что на самом деле хранится в мозгу. Симмонс работал над этим двадцать лет, и сейчас мы довели наш метод до такой стадии, когда мы в состоянии вспомнить все, что когда-то читали. Вот вы, Монтаг, хотели бы вы когда-нибудь прочитать «Республику» Платона?
– Конечно!
– Я и есть «Республика» Платона. Хотите почитать Марка Аврелия? Господин Симмонс – это Марк собственной персоной.
– Здравствуйте, – сказал господин Симмонс.
– Привет, – ответил Монтаг.
– Я хочу, чтобы вы познакомились с Джонатаном Свифтом, автором этой злобной политической сатиры «Путешествия Гулливера». Вот этот парень – Чарлз Дарвин, этот – Шопенгауэр, там – Эйнштейн, а здесь, бок о бок со мной, – господин Альберт Швейцер, добрейший философ, по сути. Вот мы все перед вами, Монтаг. Аристофан, Махатма Ганди, Гаутама Будда, Конфуций, Томас Лав Пикок[30], Томас Джефферсон и господин Линкольн – мы все к вашим услугам. И еще мы – Матфей, Марк, Лука и Иоанн.
Все негромко засмеялись.
– Этого
– Это
– Над тем, до чего же я был слеп, когда пытался все повернуть по-своему, когда подбрасывал книги в дома пожарных и поднимал после этого тревогу.
– Вы делали то, что должны были делать. В масштабах всей страны это могло бы сработать прекраснейшим образом. Однако наш путь проще и, как мы думаем, лучше. Все, чего мы хотим, – это сохранить знание, которое, по нашему мнению, потом понадобится нам целым и невредимым. Мы пока еще не хотим никого подстрекать, не хотим никого гневить. Потому что если нас уничтожат, то знание умрет, может быть, навсегда. На наш особый манер мы – образцовые граждане: бродим себе по старым железнодорожным колеям, вечерами укладываемся спать на холмах, и городской люд нас не трогает. Иногда нас останавливают и обыскивают, но среди нашего личного имущества нет ничего такого, что можно было бы вменить нам в вину. Наша организация весьма гибка и фрагментарна, и к тому же устроена очень вольно. Кое-кто из нас сделал себе пластические операции на лицах и кончиках пальцев. Сейчас у нас ужасная пора: мы ждем, чтобы война поскорее началась и так же быстро кончилась. Во всем этом приятного мало, но бразды правления не в наших руках, мы просто нелепое меньшинство, вопиющее в пустыне. Но когда война закончится, может быть, и для нас найдется какое-то применение в этом мире.
– Вы всерьез считаете, что вас тогда будут слушать?
– Если нет, что же, придется подождать еще. Передадим книги нашим детям, в устной форме, а они, в свою очередь, придут с этими книгами к другим людям. Конечно, многое будет утеряно. Но ведь людей невозможно