Рэй Брэдбери – 451° по Фаренгейту. Повести. Рассказы (страница 179)
– Ты, значит, хочешь сказать, что надо было дать этому маленькому прохиндею спокойно превратиться в большого прохиндея и открутить нам головы? А может, надо бы и тебя пустить туда покататься и помахать мне ручкой на прощанье? А я бы, значит, помахал тебе, да, Джим?
– Уймись ты, – пробормотал Джим. – Поздно теперь говорить, сломана карусель…
– А как починят ее, так сразу прокатят назад старину Кугера, чтобы он помоложе стал да вспомнил, как нас звать. И вот тогда они придут за нами, эти бормоглоты, нет, только за мной придут, ты ведь перед ними извиняться задумал, ты же скажешь им, как меня зовут и где я живу…
– Я не сделаю этого, Вилли, – произнес Джим сдавленным голосом.
– Джим! Джим! Вспомни. В прошлом месяце проповедник говорил: всему свое время, сначала одно, потом – другое, одно за другим, Джим, а не два за двумя, помнишь?
– Всему свое время, – тихо повторил Джим.
И тут до них донеслись голоса. В полицейском участке говорила женщина, а мужчины что-то отвечали ей.
Вилли быстро кивнул Джиму, они пробрались через кусты и, подкравшись к окну, заглянули в комнату.
За столом сидела мисс Фолей, напротив – отец Вилли.
– … В голове не укладывается, – говорила мисс Фолей, – подумать только: Джим и Вилли – грабители! Надо же, в дом пробраться, взять, удрать!
– Вы точно их видели? – тихо спросил мистер Хеллоуэй.
– Я закричала, и они посмотрели вверх, а там – фонарь…
«Она молчит про племянника, – подумал Вилли, – и дальше молчать будет. Видишь, Джим! – хотелось крикнуть ему. – Это – ловушка! Племянник специально поджидал нас, чтобы в такую заварушку втянуть! А там уж неважно будет, что мы кому про карнавалы с каруселями рассказываем. Хоть полиция, хоть родители – никто не поверит!»
– Я не хочу никого обвинять, – продолжала меж тем мисс Фолей, – но если они не виноваты, то где же они?
– Здесь! – раздался голос.
– Вилли! – отчаянно прошептал Джим, но было уже поздно.
Вилли подпрыгнул, подтянулся и перескочил через подоконник.
– Здесь, – просто сказал он.
27
Они неторопливо шли домой по залитым луной тротуарам. Посредине – мистер Хеллоуэй, по бокам – ребята. Уже перед домом отец Вилли вздохнул.
– По-моему, не стоит тебе, Джим, нарываться на неприятности с твоей матушкой посреди ночи. Давай ты ей утром расскажешь, а? Ты, надеюсь, сможешь попасть домой по-тихому?
– Запросто! – фыркнул Джим. – Глядите, что у нас есть…
– У нас?
Джим небрежно кивнул и отодвинул со стены густые плети дикого винограда. Под ними открылись железные скобы, ведущие прямо к подоконнику Джима. Мистер Хеллоуэй тихо засмеялся, но внутри содрогнулся от внезапной острой печали.
– И давно это здесь? Впрочем, ладно, не говори. У меня в детстве такие же были, – добавил он и взглянул на затерянное в зелени окно Джима. – Здорово, конечно, выйти попозже… – Он остановил себя. – Но вы не слишком поздно возвращаетесь?
– Да нет. На этой неделе – первый раз после полуночи.
Мистер Хеллоуэй поразмышлял немножко.
– Полагаю, от разрешения никакого удовольствия бы не было, так? Еще бы! Тайком смыться на озеро, на кладбище, на железную дорогу или в персиковый сад…
– Черт! Мистер Хеллоуэй, и вы, что ли, тоже, сэр?..
– Еще бы! Но только – чур, женщинам ни слова. Ладно. Дуй наверх, и чтоб до следующего месяца про эту лестницу забыть!
– Есть, сэр!
Джим по-обезьяньи взлетел наверх, мелькнул в окне, закрыл его и задернул занавеску.
Отец Вилли глядел на ступени, спускавшиеся из звездного поднебесья прямо в свободный мир пустынных тротуаров, темнеющих зарослей, кладбищенских оград и стен, через которые можно перемахнуть с шестом.
– Знаешь, Вилли, что мне горше всего? – задумчиво обратился он к сыну. – Что я больше не в состоянии бегать, как ты.
– Да, сэр, – ответил Вилли.
– Давай-ка разберемся, – предложил отец. – Завтра сходим, еще раз извинимся перед мисс Фолей и заодно осмотрим лужайку. Вдруг мы что-нибудь не заметили, пока лазили там с фонарями. Потом зайдем к окружному шерифу. Ваше счастье, что вы вовремя появились. Мисс Фолей не предъявила обвинение.
– Да, сэр.
Они подошли к стене своего дома. Отец запустил руку в заросли плюща.
– У нас тоже? – Он уже нащупал ступеньку.
– У нас тоже.
Мистер Хеллоуэй вынул кисет и набил трубку. Они стояли у стены; рядом незаметные ступени вели к теплым постелям в безопасных комнатах. Отец курил трубку.
– Я знаю.
– Нет.
– Тогда почему признались там, в полиции?
– Да потому, что мисс Фолей почему-то хочет обвинить нас. А раз она так говорит, ну, значит, так и есть. Ты же видел, как она удивилась, когда мы через окно ввалились? Она ведь и думать не думала, что мы сознаемся. Ну а мы сознались. Знаешь, у нас и кроме закона врагов хватает. Я подумал: если мы сознаемся, может, они отстанут от нас? Так и вышло. Правда, мисс Фолей тоже в выигрыше – мы ведь преступники теперь, кто нам поверит?
– Я поверю.
– Правда? – Вилли внимательно изучил тени на отцовском лице. – Папа, прошлой ночью, в три утра…
– В три утра…
Вилли заметил, как вздрогнул отец, словно от ночного ветра, словно он знал уже все и только двинуться не мог, а просто протянул руку и тронул Вилли за плечо. И Вилли уже знал, что не станет говорить больше. Не сегодня. Может быть, завтра, да, завтра, или… послезавтра, когда-нибудь потом, когда будет день и шатры на лугу исчезнут, и уродцы оставят их в покое, думая, что достаточно припугнули двоих пронырливых мальчишек, и теперь-то уж они придержат язык за зубами. Может, пронесет, может…
– Ну, Вилли, – с усилием выговорил отец. Трубка погасла, но он не заметил. – Продолжай.
«Нет уж, – подумал Вилли, – пусть лучше нас с Джимом съедят, но больше чтоб никого. Стоит узнать – и ты в опасности».
Вслух же он сказал:
– Пап, я тебе через пару деньков все расскажу. Ну точно! Маминой честью клянусь!
– Маминой чести для меня вполне достаточно, – после долгого молчания согласился отец.
28
Ах, как хороша была ночь! От пыльных пожухлых листьев исходил такой запах, будто к городу вплотную подступили пески аравийской пустыни. «Как это так, – думал Вилли, – после всего я еще могу размышлять о тысячелетиях, скользнувших над землей, и мне грустно, потому что, кроме меня, ну и еще, быть может, отца, никто не замечает этих прошедших веков. Но мы почему-то даже с отцом не говорим об этом».
Это был редкостный час в их отношениях. У обоих мысли то кидались по сторонам, как игривый терьер, то дремали, словно ленивый кот. Надо было идти спать, а они все медлили и выбирали окольные пути к подушкам и ночным мыслям. Уже настала пора сказать о многом, но не обо всем. Время первых открытий. Первых, а до последних было еще так далеко. Хотелось знать все и ничего не знать. Самое время для мужского разговора, да только в сладости его могла затаиться горечь.
Они поднялись по лестнице, но сразу разойтись не смогли. Этот миг обещал и другие, наверное, даже не такие уж отдаленные ночи, когда мужчина и мальчик, готовящийся стать мужчиной, могли не то что говорить, но даже петь. В конце концов Вилли осторожно спросил:
– Папа… а я хороший человек?
– Думаю, да. Точно знаю – да, – был ответ.
– Это… поможет, когда придется действительно туго?
– Обязательно.
– И спасет, когда придется спасаться? Ну, если вокруг, например, все плохие и на много миль – ни одного хорошего? Тогда как?
– И тогда пригодится.
– Хотя ведь пользы от этого не очень-то много, верно?