Решад Гюнтекин – Враг женщин (страница 21)
Я вспомнила его последние слова, которые он сказал при расставании со мной в ночь свадьбы. И я ему повторила то же самое:
— Прошу извинить меня, Хомонголос… Я могла причинить тебе кое-какие неприятности. Времени не осталось, но все равно я прошу у тебя прощения за мои дурные помыслы. Прости…
Я расскажу тебе об аварии более подробно, Нермин.
После свадьбы Весиме Хомонголос больше у нас не появлялся. Однажды в полдень я видела, как он проехал мимо на мотоцикле. Он издали помахал мне рукой, но к нам не заехал.
Проходили дни, а он не появлялся. Это вызывало у меня крайнее удивление. Я говорила своим подругам:
— Мне удалось пробудить в Хомонголосе глубокое чувство по отношению к себе. Я сказала ему потом такие слова, которые должны были бы ободрить его, внушить ему надежду. Он обязательно должен был вернуться!
Мои союзники уже потеряли надежду.
— Это и так ясно, Сара, — говорили они. — Все твои старания напрасны. Разве не говорили тебе, что у него сердце твердое, как камень?
Но старая волчица, госпожа Исмет, все еще верила.
— Я вместе с Бехире поеду в лагерь, — сказала она. — Я с ним поговорю. Приглашу его к нам от твоего имени. Скажу, что если даже он предложит тебе замужество, с твоей стороны отказа не последует. Хомонголос обязательно приедет!
Госпожа Исмет так и сделала. Она взяла Бехире и под каким-то предлогом отправилась в лагерь. Судя по ее словам, она умело справилась с заданием. Хомонголос обещал приехать на следующее утро. Но следующим утром…
Ах, Нермин, все в этом мире происходит вопреки нашим желаниям! Тут неподалеку остановился пехотный полк. Офицеры устраивали спортивные мероприятия. Туда они включили и футбольные матчи, и стрельбу по мишеням, и конские бега, и что-то там еще. Они хотели организовать еще и гонки на мотоциклах. В них должны были принять участие два офицера и двое штатских. Утром Хомонголос тоже решил поехать на эти соревнования.
Ближе к обеду я получила от него коротенькую записку:
«У меня появилось одно дело, связанное с моей профессией. К сожалению, я оказался обманщиком и не смогу прийти. Даст Аллах, может быть, завтра».
Хомонголос еще раз одурачил всех нас. Я так разозлилась, что мне стало плохо. Через несколько часов я узнала о его гибели. Он не справился с управлением на крутом повороте, свалился в пропасть вместе с мотоциклом и разбился насмерть… Такая трагическая смерть, что я даже не нашла в себе сил, чтобы выслушать подробности!
Ах, Хомонголос, ты опять стал жертвой собственного бессердечия. Если бы ты не предпочел бездушные спортивные соревнования ожидающей тебя с нетерпением и дрожью в сердце Саре, все могло бы быть иначе! Да, твоя гордость была бы немного уязвлена. Но ты не расстался бы с жизнью под ласковыми лучами солнца в этот погожий осенний день…
В эту ночь очень жарко… Я никак не мог заснуть. Я закинул раскладушку себе на спину и вышел из палатки. В пяти минутах ходьбы от лагеря есть маленький пригорок. Я говорю «пригорок», но, например, летя на самолете, ты его даже не заметишь. Это площадка, окруженная со всех сторон зарослями орешника. Земля там покрыта чахлой желтой травой, сухими колючками, маленькими камнями. Днем это место напоминает свалку. Но в свете месяца все преображается. Лунный свет может отмыть, отбелить любую грязь, любое пятно, любое безобразие. Под его очищающим воздействием даже болото становится чистым и прозрачным, как небосвод. Посох пастуха превращается в отблесках лунного света в украшенный золотом и серебром драгоценный царский скипетр. Он, этот свет, ложится на плечи грязной дурнушки, спящей в углу хижины, и у ее головы тотчас появляется нимб, точно как у иконы Девы Марии в роскошной церкви.
И не только физические недостатки устраняет месяц. Он властен и над людскими сердцами, которые также под его взглядом, кажется, становятся чище.
Лунный свет растапливает ненависть, вражду, жадность, дурные мысли и излечивает падшие души, хотя бы на время украшая их высокими чувствами.
Но, оставив все эти пустяки, перейдем к основному. В ту ночь месяц висел в небе как раз над этим пригорком. Источник света, в котором купалась лужайка, окруженная темным обручем орешника, вода которого — лунные лучи — переливаясь, текла по его поверхности.
Я поставил раскладушку и лег на спину. На небе устраивалось какое-то празднество. В разные стороны разлетались фейерверки метеоров. Звезды сияли ярко, как светильники на балу.
Подложив руки под голову, я пролежал так не знаю сколько времени. Я смотрел настоящий кинофильм. Там все оказалось перепутано — сцены, декорации, лица, события. Как будто бы кинолента порвалась и была наспех склеена в нескольких местах, оставив пробелы и дыры. События перескакивали с одного на другое. То становилось светло, то темно. Было два главных героя в этом фильме: ты и я. Моя комическая и сумасбродная рожа, и твое красивое лицо, Недждет.
И вот фильм закончился. Снова жара… Никак не могу заснуть… Нужно найти себе какое-то занятие… Я долго думал. И не нашел ничего лучшего, как написать тебе письмо. В этом, я чувствую, есть необходимость.
Я долго-долго подсчитывал. Ровно семь лет, шесть месяцев и двадцать один день как мы друг от друга не получали известий.
Как ты живешь, Недждет? Это я спросил потому, что так положено спрашивать в письмах. Я ведь знаю, что у тебя нет недостатка ни в чем, никакой тоски и печали. Потому что ты спишь в могиле сладким сном. Этого сна тебе хватит навсегда. Ты счастливец навечно.
Кое-кто, какие-то глупцы хотели лишить тебя этого счастья. Но, по милости судьбы, в тот самый момент с тобой рядом оказался твой друг Хомонголос. Меня многие проклинали за то, что я помешал твоей невесте увидеться с тобой в тот самый день, когда ты находился уже при смерти, называли меня бессердечным, жестоким.
И ты тоже тогда подумал так. Умирая, ты, плача, просил меня, целуя мне руки: «Дай мне увидеть еще хоть раз Ремиде!»
И даже после смерти ты как будто все еще продолжал плакать. Когда я в последний раз поцеловал твои глаза, они были мокрыми от слез. Я еще чувствую на своих губах их горький привкус.
Да, мы расстались с тобой в обиде друг на друга. Религиозные книги говорят, что человек после смерти познает всю истину. Если так, ты, должно быть, понял, почему Хомонголос поступил так. Почему он отказался пропустить к тебе твою Ремиде в твой последний час. Если же нет, я сам скажу тебе всю правду.
Ты был капризным, стеснительным, боязливым юношей, Недждет. Но ты любил, а любовь может из любого человека сделать героя.
Мы с тобой были вместе и в школе, и в армии. Я присматривал за вьючными животными, ты работал писарем в канцелярии батальона. Нам можно было не бояться, что нас убьют. Но ты-то любил, как я уже говорил. Ты горел желанием совершить что-то исключительное.
Однажды ты сказал мне:
— Я ухожу из канцелярии, Хомонголос. Я хочу на передовую, хочу сражаться вместе с другими нашими товарищами.
Я удивленно взглянул на тебя. «Ты, ты, который в школьные годы боялся молнии, прятался от грозы под одеялом? Помнишь, как я тебя успокаивал, говорил, что я рядом и тебе нечего бояться?» — хотелось мне сказать тебе, но я промолчал. Ты и так понял меня без слов.
— Ты не понимаешь, Хомонголос, — ответил ты. — Я люблю Ремиде. Я, как ее жених, должен отличиться.
Я, как всегда, пошутил:
— Я не понимаю и не пойму. Ремиде твоя невеста. Рано или поздно она станет твоей женой. Зачем же нужно ради этого еще совершать какие-то подвиги, геройствовать?
Ты рассерженно повторил:
— Зря, Хомонголос… Бесполезно объяснять.
Я с наивным видом уставился на тебя и равнодушно пожал плечами:
— Правда твоя. Я не могу понять таких вещей. Делай, как знаешь.
Я сказал «не понимаю», Недждет. Но на самом деле я очень хорошо понимал, что за пламя сжигает твое сердце. Я ничего не сделал для того, чтобы отговорить. Ты был счастлив. Ты любил и был любим. Когда человек достиг такого счастья, что еще ему может понадобиться в этом мире? Если бы ты даже умер, то не испытывал бы печали.
Но на передовой тебя ждало то, что гораздо хуже смерти. Разорвавшийся рядом снаряд обезобразил твое лицо. Твой прекрасный облик стал маской хуже и страшнее, чем у Хомонголоса. Если бы ты выжил, ты был бы несчастен. Все бы в ужасе отворачивались от тебя. Кто-то, завидев тебя, смеялся бы, кто-то испытывал отвращение. Нашлись бы наверняка и такие, кто жалел бы тебя. Но эта жалость была бы для тебя горше насмешки, позорнее оскорбления.
Благодари же Аллаха за то, что тебе не довелось существовать в таком жалком виде, что все это быстро закончилось.
Аллах, что за скорбный это был день! Ты не знаешь, что я вынес тогда, когда защищал тебя от всех этих глупцов, от Ремиде и даже от тебя самого. Ремиде билась у твоих дверей в истерике: «Я хочу еще хоть раз увидеть его!» И ты в полубреду просил меня, целовал мне руки, плакал, умоляя пустить ее.
Все эти собравшиеся идиоты кричали на меня: «Подлец, зверь, бессердечный!» Они даже угрожали мне.
Но я встал на их пути, как не знающая никаких чувств скала.
Ремиде не должна была увидеть твоего обезображенного, отвратительного лица, превратившегося в сплошную рану. Для нее то, что ты был тяжело ранен, делало тебя еще более привлекательным. Нужно было, чтобы таким ты и остался навечно в ее памяти.