Решад Гюнтекин – Ветки кизила (страница 27)
Если хозяйка дома видела или слышала об очередном заигрывании Гюльсум, она кричала:
— Грязная девчонка, на мужчин таращишь глаза, а как затащишь мужчину в свой пух и перья, он там задохнется!
Чулки и нижнее белье Гюльсум были такими же грязными, как и ее постель. Барышни много раз давали ей чистое белье. Но за пару дней все снова превращалось в засаленные тряпки.
Когда ханым-эфенди жаловалась:
— Эй, ну зачем ты так делаешь? Разве в доме не хватает воды или мыла? Неужели так трудно простирнуть свои вещи? — у нее уже был готов ответ:
— Милая ханым-эфенди… разве у меня есть время? Сбегай туда, сбегай сюда… Да и когда я кладу свои грязные вещи среди ваших, вы обижаетесь!
Надидэ-ханым, злобно смеясь, перебивала девочку:
— Как же мне не обижаться, если ты суешь вещи моих детей в воду, оставшуюся после стирки твоих тряпок… Ты грязный клоун!.. Постирать собственные вещи и заштопать дырки, у нее, видите ли, нет времени! Или тебе, как евреям, вера не позволяет брать в руки нитку с иголкой по субботам?
В этом ханым-эфенди была права. В детстве Гюльсум очень любила играть с иголкой и нитками. Часто в свободное время она собирала обрывки ткани или марли и шила из них платья для кукол. Иногда, если она по этой причине не успевала выполнить какую-нибудь работу, ее даже били. Однако постепенно это увлечение прошло, как и многие другие.
Теперь она даже не зашивала дырки на своей рубашке, а скрепляла рваные места булавкой либо накладывала заплатки.
Она использовала иголку и нитку лишь для того, чтобы пришить кружевной бант к воротнику своей испачканной вонючей одежды, или ленту на талию, или взятые у барышень кусочки кружев на штаны.
Несмотря на то что с изнанки одежда была грязной, внешне она выглядела довольно чисто. Иногда, нарядившись в старые платья барышень и завив волосы, Гюльсум выглядела прямо-таки красавицей. Но вы спросите у ханым-эфенди, а еще лучше — у кормилицы из Карамусала, что скрывается под внешней оболочкой и какой рассадник вшей находится в этих кудрях! У кормилицы на этот счет имелась прекрасная шутка.
— Чистота этой девочки похожа на чистоту башмаков красильщиков, — говорила она, — если красильщик видит грязь на своих башмаках, он покрывает их краской или смолой, всем, что находится у него под рукой.
У Гюльсум имелась собственная косметичка. Она где-то ее прятала, и домашние никак не могли ее обнаружить. Иногда девочка подолгу где-то пропадала, а спустя некоторое время являлась во всей красе: с густо накрашенными бровями, подведенными глазами и ярко-красными губами, — словом, ее лицо походило на театральную маску. Не было сомнений, что косметику она украла у барышень. Но поскольку она не умела ею пользоваться, то это походило на маскарад.
Сколько раз ханым-эфенди хватала ее за ухо и подводила к зеркалу:
— Нас не стыдишься, может, хоть перед собой стыдно станет! Клоун, кто научил тебя такому? — и плевала ей в лицо и даже била. Однако кормилица с Карамусала говорила: «У нее блаженное лицо, если плюнешь в него, пойдет дождь».
Когда Гюльсум по ночам спускалась по лестнице с подсвечником в руке после завершения вечернего туалета на чердаке, это стоило увидеть: на ее плечах красовалась кружевная декольтированная рубашка одной из барышень. А если было холодно, сверху она набрасывала ватный кафтан ханым-эфенди и надевала узкие ситцевые панталоны кормилицы с карамусала…
Иногда этот туалет становился более шикарным с помощью украшений. Например, она могла накинуть на плечи некогда белую, но со временем ставшую канареечного цвета мантию священника, оставшуюся с тех пор, когда Дюрданэ-ханым ходила учиться. А в следующий раз, желая произвести фурор, девочка на бумагу накручивала волосы и подвязывала их кусочками тюля.
Поскольку все дни Гюльсум в доме проходили в беготне и помощи то тут, то там, она так и не выучилась никакому делу.
Случайно попавшее в ее таз белье после стирки становилось в десять раз грязнее, чем прежде, от долгого замачивания все линяло, белое смешивалось с цветным.
Она годами помогала поварам на кухне, но не умела даже сварить яйцо. Что уж говорить о более замысловатых блюдах.
Как бы там ни было, раньше Гюльсум была покладистой, если ее просили сбегать куда-нибудь, она выполняла поручение с улыбкой. Но сейчас она стала на редкость ленивой и медлительной. Например, если ей в детстве говорили: «Давай-ка, Гюльсум, подмети в этой комнате», она делала, что ей велели. Теперь же она брезгливо брала веник кончиками пальцев и, шатаясь, словно какая-нибудь усталая ханым-эфенди, которая только что вышла из хамама, лениво пару раз взмахивала веником.
Наблюдая за ней, нервные барышни просто бесились:
— Эй ты… Оживись хоть немного… У меня внутри все кипит…. Еще чуть-чуть — и я взорвусь! — Когда они так кричали, Гюльсум невозмутимо улыбалась и вертела головой из стороны в сторону. Побои больше не действовали на нее.
Когда ханым-эфенди с кулаками набрасывалась Гюльсум, она не уклонялась от ударов, как прежде, а, наоборот, ближе подходила к Надидэ-ханым и неподвижно стояла. Девочка знала по опыту, что чем ближе она будет стоять к ханым-эфенди, тем скорее устанет ее рука и она сжалится над ней. Защищаться девочке не позволяли общественные устои, и она терпела.
Иногда Надидэ-ханым просила Гюльсум сделать что-то срочное и нервничала, глядя на ее нерасторопность.
— Девочка, ну-ка поторопись… Что ты ломаешься, как армянская невеста? — возмущалась она.
Гюльсум же, назло ей, еле шевелилась. Несчастная женщина срывалась с места и начинала подталкивать девочку.
Ее усилия оказывались не напрасными; девочка начинала работать немного быстрее. Но если ханым-эфенди снимала тапочек и шлепала Гюльсум, та, словно упрямый ишак, снова вставала, как вкопанная.
Иногда барышни, больше не в силах вынести все это, кричали:
— Мама, ну разве ты совладаешь с этой медведицей? Оставь ее, ради Аллаха… А то у тебя случится сердечный приступ.
Впрочем, Гюльсум была такой медлительной не из-за упрямства, а несколько по иной причине. Семь лет жизни, которые она провела в этом доме, подсказывали ей, что, сколько ни бегай и ни угождай — все будет мало, и ее в любом случае будут бить, дабы бегала еще больше и быстрее. Если ветки кизила[40], которыми ее избивали, никогда не заканчиваются, почему она должна утруждать себя напрасно?
И снова этот кошмар был делом рук Гюльсум. Предательница сильно рассорила Бюлента с его бабушкой.
В тот период ребенок просто обожал Гюльсум. Она была для него лучше всех на свете. Он делился с этой замарашкой своими самыми дорогими игрушками и ловил каждое ее слово.
Он пил рыбий жир ради Гюльсум, ради нее же позволял стричь себе ногти и ради нее же давал себя умывать, хотя очень это не любил.
Поскольку Бюлента не брали с собой на прогулки из-за его бесконечных шалостей, они с Гюльсум, оставшись дома, натягивали простынь между подлокотниками кресел и часами играли в этой палатке.
Ребенку в то время исполнилось четыре. Он вошел в самый прекрасный возраст. Черты лица стали более заметными, волосы слегка кудрявились, на его щечках, на подбородке и на пухлых белых ручках виднелись ямочки. Было время, когда Бюлент, сидя на бабушкиных коленях, клал голову на мягкий подлокотник кресла и своим детским лепетом радовал ее тревожное сердце. Однако случилось так, что из-за этой плутовки и попрошайки ребенок прямо-таки опротивел Надидэ-ханым.
Когда старушка временами видела, как шевелится его голова внутри палатки, сделанной из простыни, она еле сдерживалась, и, хотя у нее внутри все закипало, она натянуто улыбалась и просовывала голову в палатку. Однако Бюлент сразу начинал кричать: «Уйди… Уйди… я не хочу, чтоб ты сюда входила!» — и швырял в бабушку разные игрушки.
Надидэ-ханым прекрасно понимала, откуда взялась такая ненависть к ней, но терпела и не жаловалась.
Теперь у нее не осталось оружия против этой девочки. Бюлент был еще слишком мал, чтобы понять правду о ней.
Словом, несчастная находилась в положении покинутой возлюбленной. Так как она была очень гордой, то никому не могла поведать о своем горе и изводила себя.
Наконец, чтобы полностью соответствовать образу покинутой возлюбленной, Надидэ-ханым надела маску равнодушия и перестала замечать Бюлента.
Перед дочерьми и зятьями она делала вид, что совсем не любит ребенка, только жалела, что эта подлая девчонка его совсем испортит:
— По сути, это безвольный, болезненный ребенок… В руках этой невоспитанной девчонки он совсем испортится… Мы все знаем, каким нехорошим словам она уже научила его в этом возрасте… Пусть пройдет еще несколько лет… Посмотрим, что за цветок вырастет…
Ее дочери несколько раз предлагали:
— Мама, если ты хочешь, давай не будем подпускать к Бюленту эту девочку.
Но она сердилась еще больше:
— Ну что за ерунду вы говорите! Может, проказнику доставляет удовольствие нюхать вшивую голову этой негодницы, Аллах с ним!
Неужели Надидэ-ханым ревновала? Скорее всего, она просто сравнивала эту ситуацию с той, когда добродетельный муж заводит себе новую жену или любовницу и разводится с прежней. Перед другими она держалась стойко. Но когда видела, как Гюльсум и Бюлент целуются, как ребенок кладёт свой подбородок на грудь девочки, и, с какой любовью та смотрит на него, сердце Надидэ-ханым наполнялось безнадежной тоской, и, чтобы не заплакать, она кусала язык и губы и хлопала себя по щекам.