Решад Гюнтекин – Ветки кизила (страница 22)
— А меня?.. А меня?.. А бабушку ты разве не любишь?..
Но ребенок с отвращением кривил личико.
— Бабушка кака… Бабушка кака… Бабушка фу-фу… Бабушка фу-фу… — отвечал он.
Бабушка выходила из себя, а окружающие были готовы провалиться сквозь землю. Разве еще оставались какие-то сомнения в том, что ненавидеть бабушку ребенка научила именно Гюльсум?
Эти фразы: «бабушка кака… бабушка фу-фу» пробуждали в ханым-эфенди такую жестокость, тоску и ненависть, что ей даже становилось стыдно. Она горько улыбалась, словно перед ней был человек, который все понимает.
— Ладно, дитя мое, я кака… я фу-фу… а вы все лапочки… вы все хорошие… Только я фу-фу… Всем угождала, чем же тебе не угодила? — вопрошала она.
Окружающие смущенно переминались с ноги на ногу, будто чувствовали вину перед хозяйкой дома. Однако ни у кого не хватало смелости сказать что-либо. В эту деликатную минуту неучтивая Гюльсум врывалась в комнату, подбегала к ребенку и начинала просить его, дабы порадовать ханым-эфенди: «Глупенький, глупенький Бюлент… Бабушка тоже хорошая… Ну, говори же… Скажи, бабушка хорошая…» Такая защита со стороны Гюльсум окончательно выводила из себя хозяйку дома.
— А ты молчи, попрошайка… Кто ты такая? — набрасывалась она на приемную дочь.
И действительно, среди домочадцев не только Надидэ-ханым ревновала Бюлента к Гюльсум.
Мама и тетушки ребенка тоже едва выносили такую детскую привязанность и, когда слышали, как ребенок говорил «Гюссю… Гюссю», они приходили в страшную ярость и были готовы прямо-таки задушить девочку.
Что касается Гюльсум, то ей было все равно. Эта абсолютно новая любовь переносила ее в иные далекие миры.
Гюльсум никогда не жаловалась на проделки Бюлента. Однажды ребенок набрал в камине полную горсть пепла и бросил ей в глаза. В другой раз он с силой ударил ее по лицу ручкой от кофемолки, рассек верхнюю губу и выбил зуб. Гюльсум с радостью и удовольствием сносила эти детские шалости, считая их невинными забавами.
Однажды в комнате они играли в домино. В дверь позвонили. Гюльсум, оставив ребенка одного, побежала вниз. Через минуту она бегом вернулась и что же увидела?.. Ребенок исчез. Она вдруг растерялась. «Бюлент… Бюлент» — звала она, бегая по комнатам. Ее волнение встревожило ханым-эфенди, и в доме начался переполох.
Ханым-эфенди закричала:
— Гюльсум, найди моего ребенка, а не то я тебя придушу. — Не догадавшись искать в более безопасном месте, она проверила все лестницы, тайники, чердак и подвал дома.
В этот момент ей на ум пришла ужасная мысль. Одной рукой она прикрыла глаза, а другой схватила Гюльсум за волосы.
— Я этого не вынесу… Посмотрите, не открыты ли окна. Не лежит ли мое златовласое дитя на улице, в луже крови? — кричала она.
Слава Аллаху, в ту минуту зашевелился край соболиной шубы, которую хозяйка дома достала из сундука, чтобы проветрить, и повесила в комнате, и из-под полы показалась голова Бюлента. Ребенок был вне себя от восторга, а из его рта через редкие зубки текли слюнки.
Тетушки кинулись к ребенку и обняли его.
Дюрданэ-ханым, увидев, что ее мать все еще бьет Гюльсум, хотя ребенок уже нашелся, закричала:
— Что ты, мама… С ума сошла? Смотри, девочка ведь не виновата!
Раздался дружный смех. Ханым-эфенди тоже улыбнулась.
— И правда… Надо было бы отлупить этого проказника… Я растерялась, — пробормотала она.
От счастья и радости она смягчилась и пообещала Гюльсум дорогие коралловые тапочки в знак награды.
В ту минуту Гюльсум не нужно было ничего. Ведь ребенок нашелся. И этого достаточно…
Когда барышни зацеловывали Бюлента и передавали его с рук на руки, хозяйка дома снова испугалась.
— Ну, молодцы… Сейчас вы его вот так поощрите, а потом он будет всю жизнь прятаться… Он вас замучает, — говорила она.
Впрочем, поскольку в детской шутке угадывалась смекалка и находчивость, через некоторое время бабушка тоже не смогла удержаться от поцелуя.
Даже самых лучших из них не держали в доме более двух месяцев. По какой-то причине из поваров-мужчин кто-то оказывался вором, кто-то — транжирой, кто-то имел непростой характер. С женщинами обстояло еще хуже. Старухи были грязными и неопрятными, молодые оказывались кокетливыми и распущенными. Кто ленился, кто распускал по дому слухи, ссоря домочадцев между собой.
Одним словом, со дня смерти паши в доме сменилось великое множество поваров и прислуги. Несмотря на то что ни один из них впоследствии не оказывался порядочным человеком, ханым-эфенди встречала каждого нового работника с добротой и большой надеждой.
Хотя она прекрасно знала, что они не те люди, кому можно доверять, она приветствовала нового работника самой сладкой улыбкой, расспрашивала его о жизни, о семье, немного рассказывала о себе. Если она разглядывала в его лице верность и преданность, то обещала, что он останется работать у нее до самой смерти.
Осмелевшие в процессе этого первого разговора, работники с удовольствием ругали своих прежних хозяев.
Надидэ-ханым верила их словам, хотя даже еще не знала, какие они работники. Если они жаловались, что очень уставали у своих прежних хозяев или же их там обижали, ханым-эфенди заверяла, будто у нее все по-другому, а домочадцы очень вежливые, плохого слова не скажут.
Ведь особняк Надидэ-ханым отличался от тех домов, где они работали прежде. Между слугами и домочадцами ханым не делала различий. С каждым обходились, как он того заслуживал. Лишь бы работник был добрым и порядочным, только и всего. Даже с этой бессовестной Гюльсум обращались лучше, чем иные родители относятся к родным детям. Однако, что поделаешь, раз она оказалась такой лживой, ленивой, легкомысленной, одним словом, безнравственной. Если слуги не хотели неприятностей на свою голову, они не должны жалеть Гюльсум, а побольше привлекать ее к работе.
Новый работник, получивший такой совет от ханым-эфенди, начинал задевать и бить негодного ребенка с первого же дня.
Гюльсум никогда не роптала на столь неучтивое отношение. Если между ними вспыхивала ссора, ханым-эфенди всегда вставала на сторону прислуги и набрасывалась на нее: «Если мы прогоним эту женщину или того мужчину, ты снова заставишь меня унижаться перед тобой?»
Впрочем, имелась еще одна причина такому ангельскому терпению. Гюльсум знала по опыту, что хорошее обхождение с работником когда-нибудь закончится, рано или поздно ему достанется от хозяйки дома, и поэтому выжидала. И действительно, проходило семь-десять дней, и повар либо другой работник начинал проявлять себя не с самой хорошей стороны.
У хозяйки дома имелся прямо-таки артистический талант. Поэтому она, как только нащупывала в человеке слабинку или замечала плохие наклонности, незамедлительно начинала грустить, а потом сердиться.
Интуиция еще ни разу не подводила Надидэ-ханым, она предвидела все наперед. Однако одних предположений было недостаточно, чтобы повесить на человека ярлык вора или бездельника. Для этого требовалась веская причина. Если такая причина находилась, это не предавалось огласке, но нужно было заставить человека работать усерднее.
Наконец наставало время Гюльсум выйти на сцену из-за кулис и сыграть свою роль.
Расследование начиналось с тайного разговора в уголке с ханым-эфенди. Есть подозрения, что между горничной и поваром или соседским парнем завязались отношения? Гюльсум следовала за женщиной по пятам, словно сыщик.
Она ночами бродила по комнатам, подслушивала разговоры в доме и, как только узнавала, что требовалось, тут же передавала все ханым-эфенди. На кухне приворовывают? Гюльсум снова принималась шпионить. Ей, как никому другому в доме, было известно, где повар может спрятать продукты. Она методично проверяла уголь в очаге, места под лестницей, мусорные ведра и даже щели в стенах сада. Когда она находила украденное масло или конфеты, то вытаскивала их.
Дни расследований были для Гюльсум по-настоящему счастливым временем. В те дни ханым-эфенди и ее приемная дочь становились не разлей вода. Гюльсум делала ей массаж и в то же время докладывала обстановку. Надидэ-ханым давала ей различные указания. Иногда она даже советовалась с девочкой, что делать. Ей было известно, что у Гюльсум имеется немалый опыт в подобных делах.
Когда слугу или повара с позором выставляли за дверь, Гюльсум просто пьянела от восторга и гордости. Этому способствовала и радость ханым-эфенди. Ведь Гюльсум была «ребенком дома», а значит, и лучше их всех в десять раз.
«Молодец, Гюльсум-калфа… Расти побыстрее, чтобы спасать меня от этих мошенников. Будь стражем этого дома!» — говорила она и гладила ее по спине.
Гюльсум с удовольствием бралась за работу, которую выполнял слуга, однако со временем снова обнаруживалась ее неловкость и нечистоплотность, и ханым-эфенди вновь начинала сердиться. Потом нанимали нового слугу. После чего находили мусор, брошенный Гюльсум в спрятанные тарелки, которые она разбила, когда мыла посуду.
Наконец, ханым-эфенди в который раз начинала считать нового работника своим ценным приобретением, и опять убеждала его не церемониться с Гюльсум. И все начиналось по новой. Но Гюльсум на этот счет не волновалась. Она знала, что в течение десяти-пятнадцати дней человек покажет свои плохие качества, и утешалась тем, что недолго осталось ждать момента возмездия, когда этого человека, который ее обижает, прогонят.