Решад Гюнтекин – Ветки кизила (страница 17)
После того как ребенок нашел выход из положения, черкешенка сразу подобрела. Поскольку рассказы Гюльсум пока не отличались красочностью и она привыкла к кратковременной лжи, то иногда запутывалась в придуманных ею сплетнях, и они походили на сказки. Но слава Аллаху, Невнихаль-калфа была не в состоянии понять, что из этого правда, а что вымысел. Словно изрядно проголодавшийся человек, она без разбору проглатывала, что давали, и выглядела довольной. Даже услышав слухи про служанку Элени, девочка и это отнесла на счет черкешенки:
— Милая моя калфа, говорят, что ты вроде бросала фундук и фисташки из окна в проходящих мимо солдат, а они все смотрели на тебя и подкручивали усы.
Невнихаль-калфа не могла этому поверить:
— Разве в мои годы я замечу солдата на улице? Разве не сбежит солдат, когда увидит в окне мою физиономию? — и, улыбнувшись одной из своих самых горьких улыбок, поднимала глаза к потолку: — О Аллах, ты слышишь? Какой позор на мои седины! — воскликнула она и замолчала.
Выслушав сплетни, Невнихаль-калфа обычно переключалась на религию: они с Гюльсум садились рядышком, совершали намаз и читали долгие молитвы… потом какое-то время говорили об Исмаиле; и в конце концов все заканчивалось сказками о загробном мире и сверхъестественном.
Гюльсум чувствовала по отношению к Невнихаль-калфе огромное восхищение и в то же время ревность. Когда старуха спала или даже просто закрывала глаза, она переходила из этого мира в иной, видела умерших, а если даже и не видела, то слушала свой внутренний голос. Одним словом, перемещалась из этой жизни в загробную. Новости из внешнего мира калфа узнавала только от Гюльсум. Мертвые же совершенно отчетливо рассказывали ей, что было и что будет: «Говорят, вчера ночью на пожаре сгорел ребенок? Погоди, давай-ка посмотрим…»
Невнихаль-калфа закрывала лицо руками и вспоминала, как две ночи тому назад одна женщина потеряла волос, а затем и голову. У хозяйки дома карманники украли кошелек в Махмутпаша[33]? Черкешенка и об этом видела сон, будто бы она кричала жене паши: «Ах, я знала, что ты не сможешь быть благородным человеком» — и просыпалась, вздрагивая от собственного крика. И еще она рассказывала о бедах, которые Небо уготовило для этой армянской дудки… Невнихаль-калфа открыто рассказывала об этом Гюльсум, которая слушала ее с широко открытыми от ужаса и изумления глазами, и, злорадно усмехаясь, не сомневалась в том, что эти наказания действительно будут ужасными. После этих пророчеств Гюльсум начинала даже жалеть кормилицу из Карамусала, которая после «смерти» Исмаила заменила ей родную мать. А черкешенка продолжала в своем духе: «Когда женщину будут хоронить, армянские священники скажут: “Она наша!”, и, выкопав ее из мусульманской могилы, положат в могилу неверных, и тогда начнется конец света.
Однако, помимо ревности и восхищения, Гюльсум еще и немного завидовала черкешенке. Старуха частенько видела Исмаила среди остальных усопших и передавала Гюльсум то, о чем он ей говорил. Ах, как это было чудесно! Маленькая девочка, слушая эти россказни, сходила с ума от ревности, словно женщина, которой сообщили, будто монашка провела ночь с ее любимым мужчиной.
Ничего, решила Гюльсум, однажды и она когда-нибудь увидит Исмаила! Она даже обиделась на него: почему он умер на чужбине, а не рядом со своей старшей сестрой? Но что она могла поделать? Поэтому пока она лишь твердила: «Убегу, убегу».
Молитвы, намазы и милостыни не могли заставить Гюльсум забыть обиду на брата, потому что тот никак не хотел во сне приходить к своей сестре. Невнихаль-калфа, как могла, помогала девочке: она молилась над ее головой, кормила ее хлебом со святой водой. А когда Гюльсум ложилась спать, черкешенка читала специальную молитву. Но что бы она ни делала — все было напрасно!
Со временем новость о смерти Исмаила распространилась по всему дому. Причем таким образом, что в нее поверили все. Совесть, мучившая хозяйку дома, начала понемногу засыпать. Теперь Гюльсум свободно могла говорить о своем брате. И хотя прошло еще очень мало времени, но девочка была в хорошем настроении и веселилась, поэтому никто не тревожился. Однако из ее головы все никак не уходила навязанная калфой идея: увидеть Исмаила во сне.
Про это как-то узнали и слуги.
Например, повар Дурсун-ага. Он был добродушным человеком. В армии он научился подшучивать над всеми, не различая чинов. Когда он узнал про безумную идею девочки, он тоже начал видеть сны. Например, иногда он подзывал ее к себе и с расстроенным видом говорил:
— Поди-ка сюда, Гюльсум, я тебе кое-что сообщу. Позавчера ночью я видел во сне ребенка. Он сказал: «Я брат Гюльсум, которая живет у вас… Передайте ей привет от меня!..»
Гюльсум тут же садилась, начинала тереть руками виски, дрожать и плакать.
— Ты спросил, как его зовут? Не Исмаил ли? — допытывалась она.
— Клянусь Аллахом, он что-то говорил, но я не запомнил. То ли Исмаил, то ли Реджеп…
— Значит, Исмаил… Ах, если бы я оказалась на твоем месте!
Мальчик виделся во сне даже поварам, отчего же он не показывался своей старшей сестре? Что она сделала ему плохого? Он умер, так и не придя к ней, но что поделаешь, смерть не выбирает…
Как правило, повар прерывал рассказ о своем сне на самом интересном месте. А когда Гюльсум начинала умолять его продолжить, он говорил:
— Что-то вылетело из головы… Вот если бы ты спела мне какую-нибудь анатолийскую песню, может, и вспомню еще что-нибудь.
Ее пение было настолько комичным, что повар от удовольствия хлопал в ладоши.
Иногда Дурсун-ага давал Гюльсум «лекарства, чтобы она увидела во сне Исмаила», вроде тех, которые предлагала ей Невнихаль-калфа.
— Девочка, если ты почистишь вон те картофелины, не разорвав кожуру, или выпьешь ложку воды, в которой помыли посуду, ты увидишь своего брата…
Однако повар в своих шутках не знал меры. Однажды он снова на полном серьезе сказал Гюльсум:
— Девочка, сегодня ночью я опять видел твоего Исмаила.
Глаза Гюльсум заблестели:
— Правда? Как ты его видел? Что он делал?
— Он ехал в ад под звук барабанов, сидя на паршивом осле задом наперед.
Девочка неожиданно произнесла:
— Придурок, — и влепив повару пощечину, убежала.
Конечно же, он так просто этого не оставил. Девочка с криками бежала по лестницам, Дурсун догонял ее и лупил шумовкой, куда попало. В доме поднялся страшный шум. Хозяйка дома подумала, что начался пожар, и чуть не упала в обморок. Повар топтался на входе в женскую половину дома, куда ему было запрещено входить.
— По данному мне праву, я раскромсаю эту проказницу на мелкие кусочки, как режут мясо. Если вы помните, я никогда не говорил о вас ничего плохого, однако… Она сейчас выдала мне такое… Если я прощу ей это, клянусь, я отрежу свои усы и выброшу их в корыто для мусора.
Когда ханым-эфенди сердилась, она не разбирала, кто прав, кто виноват, а отчитывала обоих и даже случайно подвернувшегося под ее горячую руку. Пока этот повар без стеснения кричал, Надидэ-ханым ударила кулаком по двери так, что задрожали стекла.
— Сейчас получат на орехи и твои усы, и твое мусорное корыто! — закричала она. — Ты решил, что находишься на горе, ишак… Прочь отсюда на свою кухню, он еще и орет! Разве ты способен понять детвору?..
Гнев повара мгновенно улетучился, и он поплелся на кухню. Ханым-эфенди не желала выяснять причину ссоры и только сказала:
— Я очень разволновалась… Если я сейчас поймаю этого негодника, ему не поздоровится. Вечером придет Феридун-бей и накажет его.
Однако, на счастье Гюльсум, офицер вернулся вечером домой с повышением. Это означало, что будет праздник для всех домашних.
Ханым-эфенди собрала вокруг себя детей и дала им строгие наставления:
— Смотрите, не говорите ничего при Феридун-бее…
Гюльсум спаслась от наказания. Однако ей запретили в дальнейшем появляться на кухне.
Теперь, чтобы не вызвать подозрений по поводу того, откуда у нее взялись деньги, в любое время она давала подробный ответ:
— Вот эта сотня ваша, вы сами дали ее мне, дорогая ханым-эфенди, разве вы не помните?.. Этот куруш от Феридун-бей… А эту двадцатку я нашла, когда подметала в комнате у Сенийе-ханым, и она сказала: «А возьми ее себе!» Если хотите, спросите у нее. Я вас не обманываю.
Хозяйка дома весьма высоко ценила такую бережливость девочки. Чтобы ее поощрить, она сама иногда бросала в кубышку два-три куруша.
— Молодец, Гюльсум. Так и должно быть. Если транжирить деньги, ничего хорошего не выйдет. Живот сыт, а спина голая… А так можно насобирать и сотню лир… Купишь себе разные вещи, будешь жить с удобствами, — говорила она.
Впрочем, Гюльсум не строила таких далеко идущих планов. Она хотела заказать на эти деньги мевлюд для Исмаила. Ведь чтобы задобрить обиженных умерших, не было другого выхода!
Возле клуба, который находился на дороге, спускавшейся от дома к Аксараю[34], жили две вдовы. Они были сестрами. Старшая ходила по домам стирать белье и мыть полы. А младшая была слепой; восемь или десять лет назад она заболела оспой и лишилась глаз. Так как у этой слепой женщины был очень красивый голос, иногда она за несколько меджидие читала в окрестностях мевлюд для бедняков. Те, у кого не имелось возможности заказать мевлюд у хафиза в большой мечети, клали ей в руку двадцать-тридцать курушей, и она выполняла свое дело.