Решад Гюнтекин – Старая болезнь (страница 9)
Сейчас на палубе Зулейха, несмотря на то, что была закутана в толстое одеяло, чувствовала, как вся дрожит от северо-восточного ветра. Как огнем горит ее кожа, хотя лицо и руки мокрые от брызг.
До сих пор не понятно, что произошло, но тем летом со здоровьем Зулейхи случилось что-то неладное. Возможно, она перенесла нервное расстройство.
Али Осман-бей видел, что дочь отказывается пить и есть, а потому буквально изводил местного доктора. Каждый день по пути домой доктор заходил осмотреть Зулейху. Это был очень смуглый и толстый человек. Он носил широкую летнюю одежду из парусины, край его насквозь промокшей от пота накрахмаленной голубой рубашки вечно торчал из брюк, на которых всегда оставалась расстегнутой одна пуговица.
Доктор ходил неизменно в панаме, которую изнутри рядами выкладывал листьями винограда и инжира, потому что та плохо защищала от жары его лысую голову. Проходя через дверь с корзинкой, полной овощей и ягод из соседнего сада, он гремел на весь дом: «Маленькая ханым, ты еще не встала?»
Живость и зычный голос этого человека вызывали у Зулейхи необъяснимое отвращение. Она не отвечала на его вопросы, отказывалась есть приготовленные из принесенных им ягод угощения и ни в какую не давала себя осмотреть, упрямясь как ребенок.
Бедному доктору приходилось складывать обратно в огромные, как сумки, карманы пиджака чистейшие шприцы, бутылки со спиртом, ампулы с новоизобретенным лекарством, которое он так нахваливал своим пациентам и о котором столько толковал научным языком, и уходить, чтобы назавтра в тот же час быть здесь.
Пару раз на террасу к Зулейхе заглянул Юсуф-бей и принес букеты, заказанные у садовника в городском парке.
Зулейха вспомнила, как в одном из писем дяде она писала о главе муниципалитета следующее:
«Ни один городской глава в мире не сделал для своей страны больше, чем он. С виду это статный молодой человек, которого даже можно назвать красивым. Но души у него нет. Он весь такой простой, заурядный и скучный. Всех разговоров только что о дорогах, воде, земле и районном бюджете…
У него есть поместье, оно называется «Гёльюзю». За пару послевоенных лет оно принесло ему немалый доход… Ему есть на что разгуляться… Говорят, что он и еще несколько крупных землевладельцев целой колонной ездили на автомобилях в Мерсин, по дороге стреляли из пистолетов, а в городе проматывали деньги в барах. Вот так исчезла большая часть его годовых доходов, оставшуюся он потратил на пустые затеи вроде выращивания бананов в своих земельных владениях. Сейчас у него вдруг проснулся интерес к политике… Кто знает, может, он планирует стать депутатом? Совсем забросил поместье, вот уже полтора года, как занимает должность главы этого городка. И что ни день, то партийные споры между почетными гражданами, служащими, членами районного меджлиса[48], членами меджлиса вилайета и еще не знаю кем. Постоянные стычки и сплетни, как у школьников…
И вот в промежутках между этими бессмысленными собраниями, которые для него не представляют ни капли интереса, с дельными предложениями, весь в пыли, наш городской глава бегает туда-сюда, кричит, дает наставления, делает доклады. Он строит из себя человека, который улаживает вопросы мирового значения, не замечая всей смехотворности своего положения.
А если бы вы видели, как в иные дни, когда все вокруг плавится от жары, он надевает на голову цилиндр, цепляет на себя кокарды и другие знаки отличия и весь взмыленный отправляется на какие-нибудь торжества, то просто лопнули бы со смеху…
А еще наш красавец твердо придерживается идеи как можно быстрее модернизировать поселок. Заботится об электризации. Старается организовывать приемы на открытом воздухе.
Как я уже писала выше, дядя, что каждый раз, когда я вижу этого молодого деребея[49], мне кажется, что вся косность, бесцветность и скука местной жизни предстают передо мной в образе человека».
— Зулейха, тебе не стоило вставать… Да и похолодало сильно. Тебе уже пора ложиться.
Молодая женщина открыла глаза. Музыка затихла, лампа на столике рядом погасла. Ветер все усиливался. Края белой рубашки Юсуфа хлопали по обнаженному телу.
— Хорошо, сейчас я лягу, — только и ответила Зулейха.
Прогулочный пароход вдалеке почти пропал из вида. Зулейха взглянула на него еще раз и стала спускаться по трапу в каюту.
Юсуф, хотя и был сильно пьян, бросился помогать жене, но стукнулся головой о штормовую крышку иллюминатора.
Включив свет в каюте, Зулейха увидела, как у него по лбу, между спутанными прядями спадавших на глаза волос течет кровь. Заметив это, Юсуф приставил руку козырьком ко лбу, будто стараясь скрыть смущение, и, отступив назад, сказал:
— Извиняюсь, ничего страшного… йодом помажу… спи спокойно… Если что нужно будет, позови… Я тут рядышком…
«Правда ли я болею? Не могу этого сказать. Температуры нет, нигде ничего не болит. Но я лежу с утра до вечера. Не поверите, но я даже ни разу не раскрыла французские романы, что вы мне прислали. Видели бы вы мою одежду… Мне не хочется ни причесываться, лень пришить оторвавшуюся от рубашки пуговицу. Я привыкла к тому, что ненавижу окружающих и даже вас. Это ведь верх неприличия не отвечать на вопросы, когда тебя спрашивают. Но я веду себя неучтиво: мне задают вопросы — я закрываю глаза и молчу.
И вместе с тем я не вполне уверена, что в моем упрямом молчании, которое все принимают за болезнь, нет умысла. Потому что, начни я отвечать, этим разговорам, которые что кирпичи, все одного цвета и размера, не будет ни конца ни края.
Еще мне тут страшно докучает местный доктор, которого пригласил мой отец. Не столько своими разговорами, сколько трубным голосом, который и любого здорового человека способен свести с ума.
Вы хорошо представляете себе, что за человек моя мать. Обычно, когда она одна, она что-то бормочет себе под нос, но когда рядом появляются люди, она не находит, что сказать. Когда-то вы назвали ее Королевой Неразговорчивых, лучшего прозвища и не придумаешь.
Больше всего меня удивляет, что, зная мою извечную говорливость, она даже не замечает моего нынешнего молчания. Что до моего отца, то он тоже в своем роде человек, которого невозможно понять. Вчера, однако, он сказал нечто странное. Пришел на обед из казармы, снял мундир и сел рядом со мной. Он долго смотрел мне в глаза, а потом, смеясь, произнес:
— Зулейха, о скольком же ты, оказывается, можешь молчать!
До сих пор мне почему-то кажется, что его слова были полны глубокого смысла и догадок, которые, я не сомневаюсь, у него имеются. У меня по телу пробежали мурашки, как у голого человека в закрытой комнате, который думал, что находится один, но вдруг чувствует, что за ним наблюдают.
— Папа, я не поняла, что ты хотел сказать….
У него был такой вид, будто он и сам этого не знал. Отец отдал несколько маловажных распоряжений слуге, который пас лошадь перед дверью, выходившей на улицу, и снова повернулся ко мне:
— Нет ничего удивительного в том, что ты плохо себя чувствуешь, Зулейха. Это все из-за перемены среды… Все твои потрясения от этого… Очень скоро все пройдет…
То же самое слово промелькнуло в словах отца в ту ночь, когда я приехала в Силифке.
Сейчас, когда я смотрю на себя в зеркало, то временами думаю, что отец был прав: у меня медленнее бежит кровь по венам. Тело пришло в согласие с разумом. Мне ничем не хочется заниматься. Волосы струятся вниз волнами и спутываются, брови заросли, кожа из-за отсутствия ухода покрылась веснушками. Я не помню, когда с удовольствием разговаривала или смеялась от души. Пройдет еще немного времени, и я привыкну к местной жизни, опущусь до уровня местных женщин.
На прошлой неделе к нам зашел городской глава и сказал, что в четверг вечером намечается современная свадьба: жених из знатной семьи, а вот невеста — дочь человека, работающего в нашем районном меджлисе. Но между двумя семьями случился спор. Родственники жениха хотят свадьбу турецкую, традиционную, а невесты — бал. Но мы договорились и решили принимать гостей в саду. На том и порешили. В общем, будут играть на сазе[50], как на любой турецкой свадьбе, но и танцевать тоже…
— Даже саз будет?
Городской глава улыбнулся и сказал:
— Ну, вот еще. Привезем джазбэнд из Мерсина. Но дело не в этом. Мы собрали целый комитет, чтобы наметить программу вечера. В комитет входите и вы. Меня же прислали от имени города попросить вас оказать нам честь стать покровительницей этого комитета.
Я уже говорила, что разучилась разговаривать как все нормальные люди. Отвечая Юсуф-бею, я съязвила:
— Теми вещами, о которых я знаю, что они называются развлечениями, занимаются как хотят. Кто хочет — поет песни, другие играют или выпивают. Это все нельзя вместить в какую-то программу, а вы говорите «комитет»…
Городской глава сильно разозлился. Не будь рядом отца, он, возможно, нагрубил мне. Но этот самолюбивый молодой деребей в обществе отца почему-то всегда был в положении рядового. Скорее всего, таким и останется.
С печальным и несколько смущенным видом он ответил:
— Наша цель — окультурить встречи вроде этой. Конечно, насколько это в наших силах… Вы получили хорошее образование… И знаете все тонкости этих дел… Поэтому, думая, что вы не сможете нам отказать, научить нас вещам, которых мы не знаем… Но если вам это сложно…