Решад Гюнтекин – Последний приют (страница 36)
Нам пора было собираться, чтобы до вечера добраться до среднего уезда.
Директор опять очень вежливо поинтересовался:
— Не хотели бы вы посетить резиденцию местных властей? У нас там органы власти, суд, отделы общественных работ, школьный отдел — словом, все государственные органы власти. Поздороваетесь с господином начальником уезда.
— Сочтем за честь, — сразу же ответил Пучеглазый.
Однако из-за того, что нам сразу надо было собираться в дорогу, мы не могли задерживаться там надолго.
Все разом встали и направились в сторону здания. Место напоминало овощной базар. А само здание было огорожено изгородью. Внутри в комнатах размещались перечисленные отделы. Мы прошлись по комнатам и поднялись на второй этаж к начальнику. Начальник был прямо с картинки. Редкие волосы гладко зачесаны и выкрашены хной, как у стамбульских продавцов розового масла. Брови были редкими, а усы имели все тот же цвет хны. Как ни странно, костюм его своим красноватым цветом опять же напоминал хну, а на шее висел длинный галстук. Он сидел с таким видом, будто позировал нам, и если бы не тарелки с остатками еды, я подумал бы, что это специально подготовленная для нас мизансцена.
По словам партийного лидера, начальник тоже участвовал в развитии уезда. Голос у него был хриплым, сдавленным, словно ему что-то мешало в горле, но временами преграда в горле пропадала, и тогда его голос становился еще противнее.
— Театр — это школа морали, — говорил он. — Но, к сожалению, мы вас не увидим на нашей сцене, потому что пока у нас нет здания.
Когда мы вышли, глава дома культуры снова сказал:
— Если бы не ушел с поста наш губернатор, у нас давно уже было бы здание под театр. А вот некоторые темные силы, притворяясь и льстиво говоря «справимся, сделаем», ввели его в долги и кинули. Но революцию так не остановишь. Губернатор наш хороший человек, но он настолько запуган, что если ему даже просто предложить гвоздь вбить, то он сразу же поднимет крик, говоря: «Что, опять спекуляция?»
В ту ночь к нам из обители должны были прийти гости: господин Уккаш и Месут Эрджан.
— Обитель закрыта, но мы, как всегда, рады гостям!.. — сказал Месут Эрджан.
Все как-то сразу расслабились.
— Дело делом, но, кажется, больше всех это надо мне, — произнес Пучеглазый.
Слова Пучеглазого рассмешили всех.
— Подождите. Вечер уже закончился. А завтра утром мы вас проводим. Надеюсь, вам будет уютно.
Мы вспомнили, где нам приходилось ночевать до сих пор, и засмеялись.
— Вещи брать? — спросил Азми.
— Нет, ничего не трогайте! Предоставим все необходимое.
Только женщины взяли свои сумки.
Все вместе мы стали подниматься в гору через виноградники. После моста карабкались по маленькой узкой тропинке, прошли через виноградник, на котором все еще висели кислые маленькие, черные кисточки, и зашли в дом шейха. Наше удивление постепенно возрастало. Мы подошли к зданию, расширенному при помощи пристроек. На двери висела табличка с надписью «Комната для народа».
— Смотрите, революция докуда дошла, — сказал Месут Эрджан указывая на нее.
— Начали строить здание дома культуры. И пока оно строится, временно предоставили тут комнату. Вот так и боремся с темнотой, — стал объяснять нам шейх.
В комнате была печка. Месут Эрджан говорил, что сюда заходили многие важные люди, даже депутаты. На стенах висели фотографии известных людей. Он познакомил нас с сестрами обители. Старшую из них называли матерью, была еще одна помладше, которую величали старшей сестрой. Старшая, найдя сходство Мелек со своей средней сестрой, начала плакать.
Мы вышли в сад. Был такой же приятный вечер, как и в Аграх.
У проточной воды жарили на вертеле барашка.
— За деревьями, чуть дальше, могила Отца обители — он тоже тут любил проводить время, — сказал шейх.
Потом накрыли столы — кто хотел, мог спокойно поесть. В обители стал собираться народ.
Первую рюмку подняли за революцию, вторую — за упокой души Отца.
Та, которую называли матерью, оказалась кокетливой, избалованной женщиной. Она, не переставая, задавала нам вопросы. От нее мы узнали, что она черкешенка и в свое время находилась при дворе. А также что среди них была еще и молоденькая сестрица, но она умерла. Масуме с Мелек разговаривали с сестрами наедине. Временами из граммофона доносились звуки танго. Было хорошо и весело, и мы вдруг увидели, как из виноградников вышли начальник уезда и начальник жандармерии.
Сразу наступила тишина. Чтобы снять возникшее напряжение, Макбуле подошла к начальнику уезда и начала вести с ним светскую беседу, тем самым стараясь вызвать его интерес. Но безуспешно. Наконец ходжа, Макбуле и Масуме стали перешептываться.
Масуме подошла к каменному желобу, откуда текла проточная вода, и села под свет фонаря так, чтобы начальник уезда смог ее увидеть, и начала тихонько приподнимать юбку. Взгляды начальника уезда и шейха, скользнув по нашей группе, остановились на ней. Я сидел таким образом, что сам не видел Масуме, однако мог себе представить, что она вытворяла. Я стал наблюдать за начальником уезда. Он был взволнован и в спешке начал протирать свои очки. Его глаза под дугообразными бровями слегка косили; верхняя губа была приподнята; ноздри раздувались, словно он принюхивался к куску мяса, подвешенному на крючке. Он походил на кота, сидевшего в засаде.
Потом я бросил взгляд на начальника жандармерии. Он смотрелся не лучше. Лица у обоих были напряжены. Начальник уезда восторженно воззрился на Масуме, а когда она приближалась к нему, он, тяжело дыша, протягивал ей какой-нибудь спелый фрукт или же пытался что-то сказать. Одновременно он умудрялся говорить любезности Масуме, даже попытался рассказать анекдот по-арабски.
— Теперь будем веселиться! — провозгласил как-то по-особенному шейх.
Вечер был в полном разгаре. Звучала музыка, люди танцевали.
— Да, господа, нам обязательно нужен театр, потому что это школа морали, — в итоге произнес начальник уезда.
А гости все продолжали приходить. Среди них я узнал учителя.
В саду обители стояла телега соломы.
— Сейчас мы покажем вам один религиозный обряд, — сказал шейх.
Хайдар Джан принес разное тряпье и постелил на дно телеги, рядом поставил фонарь.
— Не знаю, как вы себе это представляете, но я объясню. Молодые этого не знают. Один очень уважаемый шейх, когда гостил у нас, совершал этот обряд, — стал объяснять шейх и посадил рядом с собой Газали.
Хайдар что-то мямлил, однако его голоса практически не было слышно.
— Мы тоже входим в роль! — заявил Пучеглазый и начал читать стихотворение:
Он читал настолько безукоризненно хорошо, что стены отвечали ему эхом.
— Ради Аллаха, продолжайте, — попросил шейх.
Он опустился позади Пучеглазого на колени и, как мальчишка, слушал оду со все возрастающим волнением.
Учитель тоже опустился на колени, за ним и начальник жандармерии. Потом все вместе с сестрами встали и начали раскачиваться в экстазе. Даже женщины.
Образовался круг. В круг вошел Хаккы, за ним — Горбун. А потом и Доктор. Пучеглазый своим ровным, сильным голосом продолжал читать. Никогда раньше я не слышал столь божественного голоса.
Все словно окаменели.
И вот в этот момент Газали с побледневшим лицом, выкрикивая «Аллах», упал на землю. Мы все были в недоумении. Один из наших друзей, господин Уккаш, приподнял его, и мы все вышли в сад. И там долго приводили его в чувство. Начальник уезда опустился у его изголовья на колени. А сестры принесли одеколон и розовое масло.
— Я конченый человек, — дрожа, произнес Газали.
— Здесь все такие! — воскликнул Пучеглазый.
Хаджа, Азми да и все мы собрались вокруг него.
— Теперь стала понятна причина вашего сближения! — произнес ходжа.
Начальник уезда выглядел немного растерянным. Заметивший это Ходжа сказал:
— Вот что значит профессия актера! То ты дервиш, а то — янычар. Интересно! Что в имени тебе моем…
Поддерживая за руки, мы подвели и уложили Газали на диван. И на всякий случай оставили окна раскрытыми, затем включили граммофон.
Ходжа, наклонившись, тихонько зашептал мне:
— Это настоящая обитель. А еще говорят — обитель закрыта! Где уж там. Посмотри на начальника уезда, на начальника жандармерии. Шейх Саит похож на человека, которого сняли с виселицы.
Звучала прелюдия.