Решад Гюнтекин – Последний приют (страница 22)
Терять было нечего! Ребята хотели разом убежать со сцены, однако Азми, успокоив их, вернул на сцену, и мы начали.
Ремзие сыграла превосходно. Ходжа с восторгом поздравлял ее и повторял: «Дочка, деточка моя!» — и целовал. Потом, повернувшись к другим актерам, сказал: — Вы получите вознаграждение, когда научитесь играть так же!
Даже у самого примитивного человека есть свои соображения по поводу того, что хорошо, а что плохо. Я услышал, как один из зрителей негромко свистнул. Однако этот свист пришелся на скандал, разразившийся на сцене.
Ремзие очень переживала из-за этого. Она все воспринимала на свой счет. Однако постепенно она успокоилась, после чего приняла свой обычный безразличный вид.
— Клянусь, это была не я, — простодушно поклялась она.
Я заметил, что, пока мы шли в сторону поднимающего занавеса рабочего, он ухмылялся. Одна Ремзие не замечала этого. Только выглядела немного изумленной. Я припомнил все ее поступки, противоречащие друг другу. В этой ее скромности было что-то еще.
Ко мне подошла Макбуле.
— В ней что-то есть, господин Сулейман, — сказала она. — Однако из-за ее холодности близко к ней не подойдешь. Сейчас еще и возгордится!
Нет, Ремзие была не из тех, кто так поступает. Она оставалась по-прежнему дикой и далекой. Она продолжала во всем помогать. В каждом городе, куда бы мы ни поехали, она опять брала на себя обязанности суфлера. Ее поступки производили на нас огромное впечатление. Но когда я просил ее сыграть в любовных сценах, она, как всегда, отвечала:
— Я не могу, мне стыдно!
Она вела себя очень странно. Попросив у меня оригинал одной пьесы, она до умопомрачения перечитывала диалог, но от роли опять отказалась.
В это время мы с тревогой следили за развитием другой драмы. Пертев Турхан на самом деле вошел в роль Армана. Рюкзан начала в него влюбляться. Между ним и господином Серветом стали часто вспыхивать ссоры. Патрон не мог с ним сладить.
Дружба между господином Серветом и ходжой с каждым днем становилась все крепче. Однажды ходжа поведал мне его секрет.
— Новое положение просто ужасно, — сказал он мне. — Тип излил мне свою душу. Расспросил о Пертеве, сказал, что из этого парня человека не получится. Я пошел на хитрость и сказал ему, что Пертев нужен театру. Разве вы не видели тех, кто приходил в Стамбуле на экзамен? На сцене ведь надо играть красивых мужчин и женщин. А парень ведь ну прямо Аполлон.
Я посмотрел на ходжу и хотел сказать: «Ну и подлил же ты масла в огонь!» — однако промолчал. Тот продолжал рассказывать:
— Женщинам придурки не нравятся, — ответил я ему. — Тем не менее, если захотите, можете его в любое время уволить. Не будем же мы молиться на его тело. Ладно, господин, если он вам так не нравится, давайте его прогоним прямо сейчас. Вот в тот момент он мне и излил всю душу, сообщив, что что бы ни сказала Рюкзан, для него закон. И что он боится услышать от нее: «Если он уйдет — уйду и я!» А потом прибавил: «Люблю я ее, брат! Ничего уж тут не попишешь!» Вот что любовь делает! — И после сказал: — Женщина хитра, с нами обоими могла бы справиться. Но парень придурок. У него все на лбу написано.
Вскоре об этом узнала и вся труппа. Настроение господина Сервета испортилось еще и по одной причине. Из Стамбула от адвокатов очень часто стали приходить письма. Да и сам он без устали бегал на почту отправлять телеграммы. Пучеглазый вспомнил, что господин Сервет как-то говорил: «Боюсь, чтобы чего не вышло!»
Поднявшись на пароход, он сказал:
— Как жаль, что министр просвещения не видел оказанную мне честь. Столько лет проработал учителем!
— Конечно, — произнес Пучеглазый из своего угла. — В классе бросался палкой, а здесь танец живота танцевал. Где еще найдут такого учителя?
Немного погодя, когда господин Сервет повторил, что наше первое турне стало для нас счастливым, Пучеглазый опять не выдержал и сказал:
— Господин, после того как ты можешь позволить себе бесплатно возить театр по турне и тратить эти деньги.
Мы сделали знак Пучеглазому. Однако господин Сервет был в хорошем расположении духа, поэтому даже не рассердился. Только произнес:
— Театр — это значит реклама. А тебе ума не хватит, чтобы это понять. То, что мы разбросаем пригоршнями, — машинами собирать будем. Даст Аллах, так и будет!
Господин Сервет послал известие о театре и в Гересун[70], и в Трабзон, и в Эрзурум.
Ходжа, заверив господина Сервета в своей вечной дружбе, подошел ко мне.
— Посмотрим, насколько хватит денег у этого транжиры, — прошептал он. — Да смилостивится Аллах, он нас на полдороге не оставит.
Проблема на самом деле оказалась серьезной. Однако обсуждать ее с ходжой было не с руки. Поэтому я поменял тему:
— Ходжа, нехорошо за глаза гадости говорить!
— Брось, дружище, дай и мне немного поразвлечься. Ты же его не монополизировал!..
Нет сомнений, что первые шаги всегда вселяют надежду. Постоянно рассказывающий о гастролях Пучеглазый оторвал голову от записной книжки, в которой делал расчеты, и прочитал предложение из диалога какой-то пьесы.
— Много воды утекло с тех пор!
Потом посмотрел на свои записи.
— Оглушительный успех. Однако во сколько это обошлось нашей труппе?
— Ради Аллаха, не порть все, — сказал ходжа, — не порть нам настроения. Какая разница, во сколько обошлось.
— Правильно, — поддержал я, хотя смотрел на все это дело довольно трезвым взглядом.
На пароходе мы опять поделились на лордов и чернь. Кроме нас на судне были большие чиновники, которые направлялись в Трабзон, и одна группа, следующая в Эрзурум. Они видели, как торжественно провожали нашу труппу. В салоне они тотчас нас обступили. Я, потихоньку выйдя на палубу, отправился прямо в каюты для черни.
Войдя в салон третьего класса, я увидел Азми. Он сидел в углу, пил и повторял монолог.
— Помнишь того англичанина, которого капитан поставил своим заместителем? — спросил он, когда я подошел. — Тип тогда напился. На следующий день, пока он был на службе, пришла жалоба. Англичанин доложил, что во время несения службы он был пьян и что это может подтвердить группа проверки. И я поступлю так же, как тот англичанин. То есть если я на работе напьюсь, то, не спросив у тебя, доложу сам и уволюсь к чертовой матери.
— Почему, Азми?
— Потому что мне очень стыдно. Здесь, на корабле, другое дело. Однако, если во время работы напьюсь, то так и поступлю.
— Азми, у тебя, кажется, проблемы?
— У меня нет никаких проблем. Я в нирване. У меня нет никаких желаний, значит — и проблем. Я очистился от всего.
— Ну-ну!
— Это не проблема, это — разногласия. Я нахожусь в разногласии с собой, поэтому злюсь. Как я могу понять других, если не понимаю себя? Может, и у тебя есть проблемы?
И он ушел. Немного в отдалении показалась Макбуле.
— От равнодушия убежали, — спросила она, — я тоже. Ледышка с одной стороны. Мелек с Масуме — с другой. Ходжа шпионит за всеми. Костюмы из гардероба делают ножки. Дай, думаю, режиссеру доложу. Видел на Арслане тот прекрасный синий костюм?
— Да, заметил. Однако, в конце концов, он на свои деньги его купил.
— Что-нибудь еще заметили?
— Нет!
— Ледышка с Арсланом шуры-муры завели. Девка — не промах. Комар носа не подточит. Но парень придурок. Свои бы таланты бы хоть разок на сцене проявил. Она взяла в оборот Арслана, а мне плевать. Я довольна собой. Хватит и того, что она обманула этого типа. Однако политика началась. Политика.
— Почему?
— Потому что у Ледышки, может, и есть талант, но пока он сидит где-то глубоко внутри. — Что это за игра? — Макбуле постепенно возбуждалась. — Наверное, она большая актриса, но если так и дальше пойдет…
Она и в самом деле говорила правду. Ремзие прочитала последний монолог без выражения. В одном месте она как-то странно оживилась. Ее голос приобретал звучность, и другие актеры рядом с ней начали теряться. Ее лицо преобразилось, глаза засверкали. Она об этом не знала и даже не догадывалась. Я задумался и продолжал бродить. Немного позже я заметил Ремзие.
— Интересно, людское время совпадает с самим временем? Не знаю, — ответила она сама на свой вопрос.
— Вы все еще кашляете.
— В море так хорошо. Плыть бы и плыть.
Я продолжил свой путь. На носу парохода собралась группа людей. Это были наши с командой судна. Опять, наверное, Хаккы с Обезьяной показывали какие-то фокусы. С удивлением я заметил, что среди них была и Ремзие. Она пела. Это оказалась мелодия жителей черноморского побережья. Все, как заколдованные, слушали ее.
Закончив петь, она подошла ко мне. Я специально напомнил ей, что она вроде как не поет песен.
— Надоело, — объяснила она, — Хаккы с обезьяной сидят. После того случая Хаккы боится и больше фокусов не показывает. Мне захотелось им спеть.
Какая все же странная женщина!..
Я посмеялся над ходжой, однако на следующий день, поговорив, признал его правоту. Господин Сервет хотел выгнать Пертева, но прибегнув к хитрости. В тот день лицо господина Сервета было насупленным.
— Есть одно соображение, — сказал он. — Вы жаловались, что мы много тратим, находили нашу труппу довольно многочисленной. К тому же некоторых из них мы взяли на испытательный срок. Если вы посчитаете нужным, можно кое-кого уволить, например, этого Пертева. Собственно, у парня таланта-то и нет.