Решад Гюнтекин – Последний приют (страница 1)
Решад Нури Гюнтекин
Последний приют
Не знаю, может, потому что я спал слишком крепко, или переход от теплой постели к ее теплой груди меня полностью расслаблял, но я опять закрывал глаза и проваливался в небытие. В конце концов мой старший брат Селим, который брился в соседней комнате, входил ко мне в комнату и с криком:
— Замолчи, ради Аллаха! Не говоришь, а колыбельную поешь, ребенка еще больше убаюкиваешь, — брал с комода графин с водой, набирал в руку воды и брызгал мне в лицо.
И в тот день, когда я спал в углу у двери купе, я вздрогнул и вскочил от таких же брызг. Но на этот раз это оказался не Селим. В дверях у меня над головой, завернутая в одеяло и посиневшая от холода, стояла женщина. В руках у нее была кружка с водой. Обеспокоенная своей неосторожностью, она засмеялась и сказала:
— Ой, господин, не моя вина. Это ребенок. Бедняжка только что от жажды лизал стекло. А у меня в термосе осталось немного воды. Хотела напоить, но он испугался и дернул рукой, — она еще громче засмеялась, — как оказалось, на ваше счастье.
Быть застигнутым спящим мне всегда доставляло беспокойство, словно я совершил какое-то преступление. Только этот каприз и остался в моей нынешней бродячей жизни от роскоши прежних лет.
— Ничего, пустяки, уважаемая, — заверил я, стараясь прийти в себя, и улыбнулся.
Вот уже четыре дня, как я ехал на почтовом поезде из Диярбакыра[1].
На дороге до Февзипаша[2] из-за невиданной за многие годы снежной бури поезд очень сильно задерживался. Дальше до Тавра[3] хоть немного, но стало получше. Однако после выхода из туннеля в Позанты[4] мы попали в метель сильнее прежней. Мело без перерыва. Стекла в поезде покрылись льдом, из-за табачного дыма воздух в вагоне был тяжелым и спертым. Из-за этого трудно было определить, где мы находимся.
Казалось, поезд ехал сам по себе, наугад, простаивая часами на маленьких станциях и платформах. В конце концов мы надолго застряли на станции какого-то маленького городка, название которого не хотелось и спрашивать.
Я уже имею некоторый опыт в подобного рода путешествиях. Помню, что очень давно по этой же дороге мы ехали в поход на Канал[5]. В вагоне нас было сорок солдат. Вместе со мной тогда ехали еще несколько таких же изнеженных стамбульских ребят, каким я был прежде. Помню, что нам очень не нравилась грязь в вагоне, и мы тогда жаловались друг другу на это. Позже в лагере Зеказик[6] в Египте, когда англичане держали меня и еще одного из оставшихся в живых две недели в какой-то яме, мы вспоминали наш вагон, и он казался нам люксом. Думаю, это навсегда останется в моей памяти.
Сейчас я уже не в том возрасте, но знаю, что все же должен воспринимать свой угол в этом застрявшем в снегу почтовом поезде как один из подарков, дарованных мне судьбой.
Вся трудность моего путешествия заключалась еще и в том, что со мною следовал мой больной четырехлетний друг.
Наконец буря немного унялась, вокруг стало очень тихо, и мы погрузились в сон. Этот сон, наверное, длился довольно долго, так как, когда меня случайно разбудила эта женщина, за окном было совсем темно.
Из соседей по купе, кроме спящего старика в мягких домашних тапочках, завернутого в желтое одеяло, никого не осталось. Этот бедняга искал своего внука, который убежал из дома с какой-то певичкой. И даже во сне он спорил с ним, а иногда проснувшись, не отличив сон от реальности, продолжал ругаться, но уже вслух: «Станешь ли ты когда-нибудь человеком?»
Так вот, если не считать старика, то в купе мы с женщиной были почти одни. Я уже упомянул, что быть застигнутым во время сна, мне всегда доставляло беспокойство, словно я совершил какое-то преступление. По правде говоря, я просто боялся выглядеть смешным. В молодости я был влюблен в одну девушку. Помню, что когда думал о нашем с ней будущем, то принимал подобного рода решения: «Если женюсь на ней, то мы обязательно должны спать в разных комнатах, она не должна видеть моего лица, когда я буду спать». Как я уже говорил, только это и осталось от моей прежней, роскошной жизни.
Было видно, что женщина в одеяле не собирается отходить от дверей.
— Когда давала ему воды, он очень испугался, — сказала она, а потом спросила у ребенка: — Почему ты все время молчишь?
— Он всегда такой молчаливый, уважаемая…
— Ваш?
— Да, четыре-пять дней как мой, — не сразу ответил я.
Она так звонко рассмеялась, что даже закашлялась. И словно спеша рассказать, чем вызван смех, не подождав пока пройдет кашель, давясь, она начала объяснять:
— Господин, какое совпадение! У меня тоже один такой ребенок есть. Вот уже недели две как. Какое счастье без труда, без затрат обзавестись ребенком. Может, в будущем поженим их и станем с вами сватами. У меня ведь девочка. Будете в восторге, когда ее увидите. А вы ее обязательно увидите.
За эти четыре дня мы сблизились не только с соседями по вагону, но и с пассажирами из других вагонов. Однако эту женщину я видел впервые. Наверное, она села на какой-то ближайшей станции. По ее внешнему виду можно было предположить, что она взбалмошная, болтливая, привыкшая к мужскому обществу. Скорее всего, певичка в одном из клубов Анатолии.
Моя новая знакомая оказалась маленького роста и довольно упитанная. Когда говорила, она постоянно жестикулировала, время от времени поправляя спадавшее с головы и тела одеяло. Это получалось у нее ловко и изящно.
Из-за того, что свет падал сзади, я не смог хорошо разглядеть ее лица. Только заметил, что оно круглое и без следов краски. Но когда женщина говорила, нижняя часть ее лица вытягивалась, и оно заострялось к низу.
— Если разрешите, я присяду, — произнесла она и, не дожидаясь приглашения, устроилась напротив.
После этого, словно собираясь рассказать что-то тайное и очень важное, приблизила свою голову ко мне и, понизив голос, сказала:
— Знаете, господин, эти бороды и усы очень страшная вещь. Вот уже двадцать четыре часа их перед глазами вижу, и поверьте — все холодеет внутри. Гази[7], да благословит его Аллах, очень хорошо сделал, что заставил всех бриться. Скажете: «Тебе что за дело до чужих бород», и, возможно, окажетесь правы, но не думать не получается.
Я не смог сдержаться и рассмеялся. Только одним этим замечанием она сумела превратить этот нищенский поезд, в котором дети вот уже как четыре дня от жажды лизали стекла, в балаган. Не обращая внимания на мужчин и женщин, которые, спасаясь от холода, замотали вокруг поясниц пледы, одеяла и даже мешки, а на головах смастерили из всякого барахла колпаки, да и на другие безобразия, она заметила только обросших бородами мужчин. В этой обстановке очень странное замечание, однако — верное. Только после ее слов я заметил, что в поезде кроме меня не осталось ни одного бритого мужчины. Бритье было для меня каким-то наваждением. Даже в лагере Зеказик, когда мы сидели с ребятами в яме и ждали, что нас вот-вот поведут на расстрел, даже тогда, найдя ржавый кусок лезвия, я не забывал побриться.
Оглядевшись, я понял, что в словах женщины прозвучал скрытый комплимент в мой адрес.
Я тоже не удержался, чтобы не сделать ей ответный комплимент, хотя вовсе не был разговорчивым человеком.
— Со вчерашнего дня я иногда слышу, как кто-то поет очень красивым голосом. Не вам ли он принадлежит?
— Да, мне. Пою от скуки, господин, а не то в драку полезу. О Аллах, как дерутся люди… Даже женщины… А разве есть другой способ согреться?
Она опять рассмеялась до кашля и стала рассказывать о своем вагоне, в который села на станции Нарлы[8].
— Вы не представляете, куда я попала! В одном купе со мной едет одна семья из Харпута[9]. Куча детей и женщин… Одеяла, корзины… Ребятишки орут и дерутся… Женщины, стараясь их утихомирить, грызутся между собой. А их отец следует в соседнем купе. Если верить его словам, он болен. Вот он время от времени приходит их успокоить и таким голосом, который никак не вяжется со столь хилым человеком, начинает истошно орать. Хоть уши затыкай. С его слов я поняла, что он едет в больницу и там ему должны сделать операцию на горло. Так вот этот господин, чтобы хоть как-то спастись от холода, на одной из станций купил целую кучу мешков. А когда женщины стали их натягивать на себя, вроде пелерин, я не выдержала и рассмеялась. Но потом, испугавшись, спохватилась. А что, если они перестанут между собой ссориться и все разом ополчатся на меня? Но все обошлось. Мы даже подружились. Теперь уже, когда детишки начинали озорничать, я даже на них покрикивать стала. А женщинам я пела песни. Я ведь певица. Заметили, я не говорю, что артистка. Я так зла на дилетантов, которые, выучив две песни, выходят на сцену, считают себя артистами, что само это слово мне опротивело, поэтому я предпочитаю называть себя певицей… Вот возвращаюсь с гастролей. Была в стороне Урфы[10] и Антепа[11]. Меня очень любят и хорошо принимают в Анатолии. Случайно не приходилось вам слышать Айшевен?