Рене Розен – Лето на Парк-авеню (страница 56)

Я поднялась на крыльцо, волоча за собой чемодан, и сделала глубокий вдох прежде, чем взяться за медную колотушку. Казалось, я ждала целую вечность, ладони мои вспотели, сердце выскакивало из груди. Наконец дверь открылась, и я увидела пожилую женщину, высокую и стройную, с ясными голубыми глазами, почти прозрачной кожей и идеально уложенными темными волосами. Я поняла, что красота досталась моей маме от нее.

Она молча уставилась на меня. По ее лицу можно было подумать, что она увидела привидение. Я всегда знала, что сильно похожа на маму, но теперь убедилась в этом окончательно. Хозяйка дома поднесла одну руку ко рту, а другую – к груди. Я отметила, какие у нее ухоженные ногти.

– Я Элис, – сказала я, – дочь Вивиан. Можно войти?

Не помню, сказала ли она что-то, но шагнула в сторону, и я восприняла это как приглашение. Стоя в мраморном холле, под изысканной люстрой, я рассмотрела эту женщину получше: кашемировый свитер, серые шерстяные слаксы, бриллиантовые серьги и кремовый жемчуг на шее. Она молча провела меня в элегантную гостиную с огромным камином, на котором стояли фотографии. Я хотела рассмотреть их, но она указала мне на диванчик в стиле королевы Анны и спросила, хочу ли я кофе или чаю, и мне представились фарфоровые чашки на серебряном подносе.

Никак не дав понять, обрадовалась она мне или готова вышвырнуть, она спросила:

– Что привело тебя сюда, Элисон?

– Элис. Мама звала меня Эли.

Мне было ужасно неловко, что я ее поправляю, но еще ужасней было то, что она не знала моего имени.

– Что ж, Элис, я Рут, – она улыбнулась, приложив ладонь к сердцу, и я впервые почувствовала ее тепло. – Полагаю, я прихожусь тебе бабушкой.

Я кивнула, и мы обе рассмеялись идиотским смехом. Мимолетная неловкость развеялась, когда она присела и попросила меня рассказать о себе. Я сказала, что живу в Нью-Йорке и работаю в журнале «Космополитен». Что еду с похорон отца, и что Фэй рассказала мне все и дала ее адрес.

– Что ж, сомневаюсь, что она рассказала тебе все, – сказала она, смахнув невидимую пылинку со слаксов. – Но, боже правый, ты через многое прошла, не так ли?

Снова повисло молчание. Мне стало казаться, что я совершила большую ошибку, приехав сюда.

– А ваш муж еще жив? – спросила я осторожно.

– Судья? О, да. Правда, он нездоров, – сказала она, покачав головой. – Деменция. Атеросклероз. Он не помнит той ссоры. Думаю, по большей части он не осознает, что Вивиан больше нет, – она на миг замялась, снова спросила, не хочу ли я кофе, и опять замолчала. – Боюсь, я в некотором замешательстве. Ты застала меня врасплох.

– Я это понимаю. Прошу прощения. Еще час назад я сама не думала, что поеду к вам.

Она наклонилась вперед, покрутила бриллиантовую серьгу. Наше общение было таким натянутым, что я была готова извиниться за вторжение и откланяться, но она сказала:

– Ты, должно быть, считаешь, мы ужасные люди. Полагаю, ты слышала, что произошло между твоей мамой и ее отцом?

– Кое-что. У меня такое ощущение, что там было что-то еще.

– Всегда есть что-то еще, – сказала она с грустной улыбкой. – Честно, когда Вив пришла и сказала нам, что беременна, мы не знали, что делать. Этого-то мы уж точно не могли ожидать. Я хотела отослать ее куда-нибудь. Был такой дом в Вермонте, для незамужних матерей, но судья об этом слышать не хотел. Он был таким гордецом. Таким упрямцем, – она зажмурилась, и морщинки на ее лице обозначились глубже. – Ох, что тут творилось. Ты и представить не можешь, каких гадостей они наговорили друг другу. Это был кошмар. Когда люди любят друг друга, они ни за что не должны говорить такого. Он тогда был такой боров. Упертый. Буквально набросился на нее. Когда он велел ей убираться, у меня внутри все оборвалось. Я пыталась образумить его, но без толку. Он никого не слушал. Но, поверь, он страдал оттого, что так обошелся с Вивиан. Ох, как он сожалел. А когда был готов к примирению, оказалось уже поздно. Мы узнали об аварии от ее подруги, Элейн.

Значит, Элейн знала правду. Конечно, знала. Теперь мне стали понятны кое-какие странности нашего с ней разговора.

– Я столько раз хотела связаться с твоей мамой, а потом и с тобой, но Моррис – он бы не позволил.

– То есть вы хотели разыскать меня?

Она, похоже, удивилась.

– Боже правый, ты дитя моей дочери. Моя кровь.

Ее слова внезапно пробили меня. Я всхлипнула и расплакалась, закрывшись руками. Она протянула мне красивый платок с монограммой. Я стала извиняться, а она утешала меня, пока я вытирала глаза.

Снова повисло неловкое, мучительное молчание, а затем она сказала:

– Готова спорить, Вивиан была прекрасной матерью.

Я снова расплакалась и увидела сквозь слезы фотографию на приставном столике. Зернистое изображение четырех девочек, почти ровесниц, сидевших на диванчике, очень похожем на тот, на котором сидели мы.

– Это она? – спросила я, указывая на девочку посередине.

Все они были симпатичными, но моя мама выделялась особой красотой. В ней было что-то волшебное, даже тогда.

Рут взяла фотографию и снова села рядом со мной.

– Это она с сестрами…

– Сестрами?

– Твоими тетками, полагаю. Это Лорел, Сильвия и Мюриел.

Тетками? У меня есть тетки!

– Им тоже досталось, – сказала она. – Они хотели продолжать общаться с Вив… Думаю, Лорел могла написать ей раз-другой, но этим все и кончилось. Отец им запретил. Девочки его боялись. Как и все мы, полагаю.

– А они еще…

Она кивнула.

– Лорел в Нью-Йорке. Замужем, дочь примерно твоих лет. Это она, – Рут указала на еще одну фотографию. – Это Сьюзан. А Сильвия, – она снова указала на фотографию с сестрами, – она в Гринвиче. У нее дочь и два мальчика. А Мюриел в Уайт-Плэйнс. Замужем, три мальчика, – Рут улыбнулась и встала, указывая на еще одну фотографию, на каминной полке. – А эти маленькие сорванцы – твои кузены.

При этих словах в гостиную вошел, шаркая, сутулый старик с черными кустистыми бровями и белоснежной шевелюрой. Так, вот каким он был, этот зверь. Всемогущий судья.

– Кто тут? Кто… – он застыл с открытым ртом секунд на десять. – Вивиан. Что ты тут делаешь?

– Я Элис. Эли. Дочь Вивиан.

– Моррис, иди в студию, где был, и сиди там.

Но он не сдвинулся с места. Рут повернулась ко мне и заговорила, как бы успокаивая:

– Он то помнит, то не помнит. Путается, – она снова повернулась к нему. – Ты меня слышал, Моррис? Иди, где был, и посиди там.

Но судья подошел ко мне ближе.

– Вивиан, – сказал он с изумлением.

В глазах у него белела катаракта.

– Это Элис, – сказала Рут, снова повышая голос, словно он, к тому же, был глухим. – Это дочь Вивиан.

– О, Вивиан, – он потянулся ко мне, качая головой, и взял за руку неожиданно крепко для такого дряхлого старика. – Боже мой, – сказал он, привлекая меня к себе и обнимая. – Боже мой, боже мой, – повторял он дрожащим голосом.

В первую секунду мне захотелось высвободиться. У меня перехватило дыхание от нахлынувших чувств. Руки мои безвольно висели по сторонам. Я не знала, куда их деть.

– Я не Вив…

– Дай, посмотрю на тебя. О Вивиан. О боже. Почему тебя так долго не было? Где ты пропадала? – он взял мое лицо в ладони, и я скосила на Рут жалобный взгляд, ожидая какой-то подсказки от нее, ведь вводить старика в заблуждение было жестоко, но она не вмешивалась. – Я не знал, увижу ли еще тебя, – сказал он, не выпуская мое лицо. – Правда не знал. Все это так далеко зашло. Я не знаю, как это все так… – голос его ослаб, и я подумала, что он уже забылся, но нет. – Ты понимаешь, о чем я толкую? Понимаешь?

Я кивнула, понимая, что этот упрямый гордец пытался по-своему попросить прощения, и я невольно помогала ему загладить этот разлад между отцом и дочерью. Он заплакал, и я тоже. Когда я пришла в себя, сознание судьи снова затуманилось, и я стала для него незнакомкой, возникшей у них на пороге.

Рут отвела его обратно, в его студию, и он пробубнил:

– Скажи ей, нам ничего не нужно.

Мы с Рут выпили кофе и подошло время прощаться. Когда я спросила, как пройти на станцию, она сказала:

– Не говори глупостей. Чтобы в такой час ехать поездом. Мы вызовем тебе такси.

– Дело в том, – промямлила я, – что у меня, ну, в общем, недостаточно…

– О, Эли, могла бы прямо сказать.

Она подошла к банке в кухне, достала две бумажки по двадцать долларов и вложила мне в руку, зашикав на мои возражения. У меня в голове прозвучали слова отца: «Кажется, ты это обронила».

Когда подъехало такси, светя фарами – мы увидели его через большой эркер – Рут сказала:

– Надеюсь, мы еще увидимся.

– Я тоже.

Неожиданно она подалась ко мне и обняла.